Поднимается рука. Студентка из Дома Тера.

— А насчет… Это сделает нас… — Она замолкает.

— Сумасшедшими? — спрашивает кто-то еще. — Если подвергнуться воздействию Искры?

— Нет, — заверяет доктор Эзе. — Как я уже сказала, это не настоящая Искра, и даже если бы это было так, требуемая для службы в Страже толерантность на несколько порядков ниже того, что могут выжить Хранители. Это убило бы вас задолго до того, как вы смогли бы направить достаточно Искры, чтобы она подействовала на ваш разум.

Этот ответ, похоже, развеял тревоги многих.

— Еще вопросы? — спрашивает Генри.

— Почему они здесь? — спрашивает кто-то. Это Рук, и он смотрит на двух Истребителей, которые всё это время хранили молчание.

Впервые Генри кажется нервным.

— Э-э… за последние несколько месяцев участились сообщения об инфицированных Хранителях, пойманных в городе. В результате мы все будем чаще видеть Истребителей в повседневной жизни, чтобы они могли как можно скорее выявлять риски.

Ему не нужно заканчивать мысль. Большинство людей даже не знают, что они инфицированы, пока случайно не получат удар Искрой. Часто это самый опасный тип Хранителей — они идут по жизни, не осознавая, как близко находятся к тому, чтобы сорваться. Истребители здесь, чтобы присматривать за нами и арестовать, если кто-то из нас будет разоблачен.

Я вспоминаю предупреждение генерала Сол, прозвучавшее меньше часа назад, и внезапно мне становится дурно. На лбу выступает пот, а в желудке образуется тугой узел. Я знала, что вступление в Штормовую стражу может означать риск разоблачения, но я годами читала всё, что могла найти, о процессе подготовки.

Я уже знаю почти всё, что только что рассказала доктор Эзе. Что, пока мы не окажемся на тех самых Штормовых башнях, мы не подвергнемся воздействию настоящей Искры. Много лет назад я даже «одолжила» один из жезлов Искры Рейна и проверила его. К счастью, я отреагировала точно так же, как любой нормальный Штормбрейкер.

Это риск, на который я готова пойти.

В конце концов, мне всегда казалось, что я живу взаймы.

Однако я не включила Истребителей ни в один из своих расчетов.

Почему в последнее время сообщают о большем количестве людей? Я понятия не имею, сколько всего Хранителей арестовывают каждый год, потому что эти подробности держатся в секрете. Сколько людей живут в страхе каждый божий день? Неужели их больше, чем я думаю?

Затем Генри едва заметно улыбается. Я пытаюсь найти в этом утешение, хотя внутри меня тихо охватывает паника.

— Не волнуйтесь, вы освоитесь. Всё не так страшно, как звучит, но вы должны выкладываться по максимуму в каждый момент каждого дня.

Он встречает лишь стену молчания, прежде чем сделать жест в сторону женщины, которая только что появилась в дверях.

— Тогда давайте начнем.

Несколько человек выбирают для начала, остальные ждут, и в груди у меня закручивается паника.

Рук оказывается в числе первых выбранных, и, как обычно, он выглядит расслабленным и уверенным.

Я наблюдаю, как он ложится на кровать, покрытую чистой белой простыней. Доктор Эзе прикрепляет серию электродов к его лбу, рукам и кистям.

Истребители маршируют взад-вперед по проходу, заглядывая в различные застекленные комнаты. Их тяжелые ботинки, кажется, гулко отдаются в пространстве, и мои конечности начинают дрожать, а сердце колотится где-то в горле. Я стараюсь не смотреть на них слишком пристально, надеясь, что не привлеку их внимания. Как это отразится на мне и как они поймут, кто я? Уйти? Отказаться от их теста? Конечно, если я сделаю это сейчас, они поймут, что я что-то скрываю.

Я прикусываю уголок губы, сердце колотится в груди.

Темноволосый из них оглядывается, и мне требуется каждая унция самообладания, чтобы сохранить непринужденную позу, будто мне не о чем беспокоиться. Он замирает, его взгляд скользит по мне, когда я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним глазами. Я моргаю и отвожу взгляд, уставившись на свои ноги, надеясь, что именно так и вел бы себя любой другой. Пусть думает, что я просто запугана, а не боюсь за свою чертову жизнь.

Мгновение спустя он продолжает идти дальше, продвигаясь по ряду, прежде чем остановиться у кровати Рука, чтобы понаблюдать. Я слышу, как он говорит с доктором Эзе. Что-то о том, что Рук — «Одиночка». Глаза Рука вспыхивают; он явно не в восторге от того, что о нем говорят так, будто его здесь нет, но он держит рот на замке.

Кто-то толкает меня в плечо, на мгновение отвлекая от потока мыслей. Домино говорит: — Должна признаться, я не ожидала увидеть тебя здесь.

Я не особо смотрю на нее, отвечая:

— Почему нет?

Она поднимает руки и пожимает плечами.

— Разве ты не помолвлена с тем блондином? С Ноксом?

Я делаю глубокий вдох при этом напоминании, а затем выдыхаю.

— И что с того?

— Ничего, прости, — говорит она, возможно, понимая, что сболтнула лишнего. — Я просто подумала, что тебе суждено…

— Жизнь жены из Общества? — спрашиваю я, и она вздрагивает.

— Прости. Мне не следовало делать выводы.

Я пожимаю плечами, наблюдая за Руком и доктором Эзе по ту сторону стекла.

— Я понимаю, почему ты могла так подумать.

Я поворачиваюсь к Домино, желая заверить её, что не расстроена, но она лишь улыбается.

— Знаешь, а по-моему, это круто.

Я не могу не улыбнуться в ответ.

— Ты тоже довольно крутая.

Она издает короткий смешок.

— Если продержусь дольше пяти минут, может быть.

Я пытаюсь поддержать беседу и посмеиваюсь, но снова сосредотачиваюсь на Руке и Истребителе, который, кажется, проявил к нему особый интерес. Тесты начинаются, и мы обе наблюдаем, как тела людей дергаются от токов, теперь пробегающих по их системам.

Проходит совсем немного времени, прежде чем парень в дальнем конце комнаты начинает выть от боли и так сильно бьется в своей кровати, что пинает врача по лицу и сбивает датчики со своей кожи. Он кубарем падает с кровати, приземляется на колени и его начинает рвать; рвотные массы покрывают пол и его руки.

— О нет, — говорит Домино, закрывая рот рукой и отворачиваясь. — Я не могу смотреть, как людей рвет. — Она опускает голову и пересекает комнату, вставая лицом к стене в ожидании команды уборщиков, которая только что прибыла, чтобы унести парня, убрать рвоту и заняться потерявшим сознание врачом. Что ж, начало отличное.

К счастью, остальные, похоже, справляются лучше. Они лежат на своих кроватях с решительно сжатыми челюстями, возможно, заставляя себя пережить это.

Я снова смотрю на Рука.

Явно видно, что он чувствует разряды — об этом свидетельствует выражение боли на его лице. Его руки сжаты в кулаки, на виске пульсирует вена, и он слегка ворочается там, где лежит.

Темноволосый Истребитель пристально наблюдает за Руком. Видит ли он что-то, что заставляет его насторожиться? Или это просто потому, что Рук — «Одиночка»?

Еще один человек начинает кричать и умолять, чтобы его отпустили.

Тесты заканчиваются, и, к счастью, никто больше не извергает содержимое желудка, никто не умирает, и только одного потерявшего сознание человека приходится выносить на носилках.

Самое примечательное, что никого не арестовали.

Им всем дают несколько минут на отдых, прежде чем они один за другим отрываются от кроватей и, пошатываясь, бредут в основную зону. Все выглядят немного оглушенными и нетвердыми на ногах, волосы стоят дыбом, зрачки расширены, конечности подергиваются.

Рук проводит руками по волосам, вокруг него потрескивает статика. Кажется, он в порядке, и Истребители теперь сосредоточены на следующей группе, приближающейся к кроватям.

Доктор Эзе сверяется со своим планшетом.

— Поэт Грейвс? Твоя очередь.

Мне требуется всего несколько минут, чтобы устроиться на той же кровати, которую только что освободил Рук. Она все еще теплая от его тела, и на ней чувствуется его запах. Свежая трава. Зеленые яблоки. Я качаю головой, пытаясь отогнать шальные мысли о том, каково это — подобраться к нему поближе.