Так было уже лучше, и все равно он допустил очередную бестактность. Для Чонгора Марлон всегда будет человеком, который с риском для жизни вытащил из рушащегося здания совершенно незнакомого парня. Однако Марлон, видимо, не хотел, чтобы его воспринимали так. В нем была хладнокровная крутизна скейтеров, исполняющих свои смертельные номера на площади Эржебет, или хакеров, демонстрирующих последние достижения на Дефконе[312].
— Или по крайней мере с одним порядочным человеком, — поправился Чонгор.
Марлон повернулся к нему и снова улыбнулся во весь рот, потом выставил вперед правую руку. Последовало какое-то сложное баскетболистское рукопожатие. Чонгор был уверен, что под конец запутался: у центральноевропейских хоккеистов таких ритуалов нет. И все равно неловкое ощущение, будто он пытается ехать на коньках задом, полностью отпустило.
Следующий раз мистер Джонс заговорил по-английски лишь через полчаса после того, как такси тронулось. Он посмотрел на Зулу и сказал:
— Я сдаюсь.
К тому времени они завершали второй круг по опоясывающей остров кольцевой дороге. Вопреки первому указанию Джонса ехали вовсе не в аэропорт. Зула удивлялась, пока не сообразила, что ее товарищ (если здесь уместно такое слово) не знает ни слова по-китайски и предположил (как оказалось, резонно), что таксист не понимает по-английски. Он выкрикнул то единственное английское слово, которое наверняка знает любой таксист в мире. Как только машина, отчаянно сигналя, выбралась из сумятицы вокруг рушащегося здания, мистер Джонс достал телефон, набрал номер и заговорил по-арабски. Зула знала, что это арабский, потому что часто слышала его в суданском лагере для беженцев. После короткого обмена новостями, явно ставшими для человека на другом конце линии полной неожиданностью — мистер Джонс вынужден был по несколько раз повторять одно и тоже, — он передал телефон шоферу, который, выслушав какие-то указания, энергично закивал и промямлил что-то, видимо, означавшее «да» или «будет сделано».
Мистер Джонс обменялся с собеседником еще несколькими арабскими фразами и дал отбой. А такси начало нарезать круги по кольцевой.
Зула положила свободную руку на раму окна и время от времени прикладывала ладонь к тонированному стеклу. Было в искусственном мирке салона что-то внушавшее совершенно ложное чувство безопасности.
Когда мистер Джонс произнес: «Я сдаюсь», — Зула вздрогнула и открыла глаза. Неужели она и впрямь задремала? Неподходящее время для сна. Однако организм странно реагирует на стресс, а на кольцевой дороге не происходило перестрелок и взрывов, так что усталость взяла свое.
— Он был русский, да? Толстяк?
— Тот, кого ты… убил? — Ей не верилось, что она и впрямь произносит такую фразу.
Удивление, затем тень улыбки тронули лицо киллера.
— Да.
— Русский.
— Остальные тоже. Наверху. Спецназ.
Зула впервые услышала слово «спецназ» два дня назад, но теперь оно было ей знакомо. Она кивнула.
— И еще было трое других. — Джонс поднял правую руку, потянув за ней скованную руку Зулы, и отогнул большой палец. — Ты. — Указательный палец. — Тот, кого толстый русский убил на лестнице. Как я понял, американец. — Средний палец. — И тот в подвале, который пытался тебя защитить.
— Не просто пытался — защитил.
— Он тоже, возможно, русский — но не такой, как остальные.
— Венгр.
— Толстяк — организованная преступность?
— Скорее неорганизованная, — ответила Зула. — Мы думаем, он сбежал от своей организации. Где-то по-крупному прокололся. Пытался исправить. Или замести следы.
— Ты сказала «мы». Кто «мы»?
Зула развернула свободную руку и повторила его жест с отгибанием пальцев.
— Вы трое, — сказал Джонс.
Он на какое-то время задумался, затем повеселел, хотя по-прежнему смотрел настороженно.
— Если верить твоим словам, все не так, как я себе представлял.
— А что ты представлял?
— Замаскированный рейд боевой группы, конечно.
Фраза была смутно знакомой — она мелькала во множестве газетных статей и анонсов к фильмам, — однако Джонс произнес ее с выражением, какого Зула прежде не слышала. Так мог говорить человек, знающий о боевых рейдах не понаслышке, человек, у которого в таких рейдах на глазах гибли друзья.
— Если ты говоришь правду… — Он заморгал и потряс головой, словно прогоняя действие снотворного. — Нет, ерунда. Бред. Типичная боевая группа. Маски-шоу.
— Маски-шоу?
— Вечеринка в карнавальных костюмах, — бросил Джонс, мастерски пародируя среднезападный акцент. — Чтобы потом отвертеться. — Теперь он снова говорил с каким-то странным британским акцентом; Зула никак не могла сообразить, какой части Англии это акцент. — Заслать боевую группу в Китай — значит нарваться на дипломатический скандал. А так можно объявить: это не мы, это бешеная русская мафия, мы с ней ничего поделать не можем.
Речь была настолько убедительна, что Зула сама начала в нее верить.
— Какой была твоя роль? — спросил Джонс.
Зула рассмеялась.
Джонс поднял брови, потом тоже рассмеялся.
— Трое, — произнес он, вновь выставляя три пальца. — Зачем замаскированной русской группе «мы трое»? Зачем приковывать их к трубе и стрелять в голову?
При напоминании, что Питер погиб, Зуле стало стыдно и тошно: да как она могла смеяться минуту назад? Некоторое время они ехали в молчании.
— Так вы писали вирусы? — спросила она наконец.
Теперь Зула узнала, как выглядит Джонс, когда совершенно ошарашен. Она могла бы себя поздравить, если бы не растерялась так же сильно.
— Русские, — объяснила она. — Это из-за чего они… мы… были в том здании. Они искали людей, которые запустили вирус.
— Компьютерный вирус, — уточнил Джонс тоном полувопроса-полуутверждения.
Зула кивнула. У нее осталось неуютное чувство, что группа Джонса могла заниматься какими-то другими вирусами.
— Мы никак не связаны с компьютерными вирусами, — продолжил Джонс. — Хотя, если подумать, дело стоящее. — Тут его осенило. — Квартира под нами! Ребята с компьютерами. Я-то все гадал, чем они занимаются.
Зула проглотила комок в горле и надолго умолкла. В памяти мелькнула монетка со звездочкой и полумесяцем. Кто-то — возможно, сам Джонс — вставил в гнездо от пробки «жучок», когда самовольно занял пустующую квартиру. В том, что случилось, виновата она. Что будет, когда Джонс об этом узнает?
— Толстый русский… — начал Джонс.
— Иванов.
— У него на тех ребят был зуб.
— Можно сказать и так.
— А ты в этой истории при чем?
— Долго объяснять.
Джонс уронил голову на грудь и рассмеялся.
— Посмотри на меня. Из-за твоего Иванова мне пришлось отменить некоторые договоренности. Пересмотреть планы. В итоге если у меня чего и предостаточно, так это времени. У тебя, если не сильно ошибаюсь, его еще больше. Так отчего же мне не выслушать длинную историю?
Зула смотрела в окно.
— Деваться тебе все равно некуда, — сказал Джонс. — А так, глядишь…
У нее защипало в носу. Не потому, что все так ужасно. Все было ужасно уже давно. И хуже, чем с Ивановым, точно не будет. Слезы наворачивались оттого, что, рассказывая историю, надо было упомянуть Питера.
Она несколько раз глубоко вдохнула, приводя себя в чувство. Если удастся произнести его имя и не разреветься, дальше все пойдет гладко.
— Питер… — начала Зула, и голос подпрыгнул, словно машина на «лежачем полицейском», а глаза немного увлажнились. — Который на лестнице…
Она смотрела на Джонса, пока тот не понял.
— Твой молодой человек?
— Уже нет.
— Сочувствую, — сказал Джонс. Он не сочувствовал — просто соблюдал вежливость.
— Нет, я хочу сказать, не потому что его убили. — Вот. Она это сказала. — Не потому, что Питера убили, — пробуя слово, будто тонкий лед на пруду айовской фермы, проверяя, сколько удастся пройти, прежде чем под ногами начнет открываться трещина. — Мы недавно расстались. В тот самый день, когда начался этот дурдом.
