Но до этого разговора оставалось ещё несколько часов, и Берия снова потянул к себе папку Штурмина.

Он затребовал её не сегодня и даже не после Волынского. Ещё после разговора с Нино распорядился, чтобы ему дублировали официальные материалы Генерального штаба по всем предложениям лейтенанта, причём отдельно предупредил не устраивать дополнительных проверок, не тянуть Штурмина на допрос и вообще не лезть туда, где люди нормально работают и без лишнего шума. Тогда решение казалось разумным, хотя и несколько непривычным. Лаврентий Павлович привык сначала разбираться с человеком, а уже потом решать, насколько ему можно доверять, но в случае со Штурминым обычный порядок не работал с самого начала. Личность подтвердили достаточно уверенно, чтобы всерьёз говорить о подмене. Родные, школа, военкомат, документы, медицинские признаки, люди из деревни – отлично знавшие его, и даже врач, штопавший мальчишку после неудачного падения в пруд, однозначно опознал свой шов, всё сходилось. Алексей Штурмин действительно был Алексеем Штурминым. Проблема заключалась в том, что человек с такой биографией никак не мог знать и уметь то, что знал и умел этот самый Алексей Штурмин.

Берия раскрыл папку на закладке почти с середины, попав на старую справку, в которой аккуратный исполнитель ещё несколько месяцев назад пытался разложить странности лейтенанта по ведомственным полочкам. Немецкий язык, явно выходивший далеко за пределы школьного образования, медицина, причём не на уровне санитарного инструктора, а с навыками хирургии, стрелковая подготовка, рукопашный и ножевой бой, сапёрное дело, радиосвязь, тактика диверсионных подразделений, устройство оружия и боеприпасов; музыка, кинематограф и ещё несколько совершенно лишних для фронтового офицера областей, каждая из которых сама по себе могла иметь более или менее правдоподобное объяснение, но все вместе превращали обычное личное дело в какой‑то дурной морок.

Раньше именно эта загадка его и занимала. Но теперь Берия смотрел на неё несколько иначе.

Он перелистнул ещё несколько страниц и добрался до первых предложений Штурмина по снаряжению. Разгрузочная система выглядела на бумаге настолько простой, что трудно было понять, почему до подобной вещи не додумались раньше. Не ременно‑плечевая система где всё висело на поясе, и лишь поддерживалось плечевыми ремнями, а всё имущество, подсумки, магазины, гранаты, перевязочные средства и прочая мелочевка распределялись по телу так, чтобы боец не таскал всё в вещевом мешке и мог достать необходимое одной рукой. Ничего великого, никаких новых физических принципов и секретных материалов, но после первых же выходов оперативный отдел потребовал такие комплекты для всех групп генштаба, а затем ими заинтересовались другие подразделения разведки и штурмовых частей.

Рядом лежали материалы по радиостанциям. Штурмин, наткнувшись на маленький немецкий приёмопередатчик и сравнив его с тем, чем пользовались наши разведчики, не стал писать трактат о развитии военной радиосвязи и не стал доказывать институту, что знает больше его сотрудников. Он просто потребовал такую же маленькую станцию для каждого бойца группы и, когда ему объяснили, почему это невозможно, вместе с Сулакшиным принялся объяснять, почему без неё невозможно воевать так, как они собираются. В результате сначала появились переделанные аппараты, новые источники питания, несколько заранее настроенных каналов и возможность не искать своих людей в лесу или немецкой деревне после того, как группа разошлась на несколько направлений, а после станции первого этапа, когда инженеры сделали уже вполне приличные аппараты, вызывающие нездоровый ажиотаж у всех тех, кто ходил за линию фронта.

Берия задержался на приложенной фотографии. На ней тогда ещё лейтенант Штурмин стоял в разгрузке, а небольшая радиостанция была закреплена так, чтобы не мешать двигаться, стрелять и ползти.

Дальше шло оружие.

Работа по малошумному автомату начиналась почти так же. Штурмину понадобилось оружие, из которого можно было снять часового или провести короткий бой в помещении, не поднимая на уши весь квартал. Переделка серийного ППС, другой боеприпас, тяжёлая пуля, устройство снижения звука, испытания, замечания оружейников и уже после этого образцы, которыми пользовались люди Тихонова, стали основной продукцией для небольшого завода. Берия читал заключение специалиста, отмечавшего, что предложенное решение нельзя считать окончательным, что потребуется работа конструкторов и патронщиков, но сама постановка задачи признана правильной и опытные образцы показали достаточную эффективность для применения разведывательными и диверсионными подразделениями.

Мелочь, вроде.

Только из таких мелочей постепенно складывалось подразделение, способное делать то, что другим не поручали вовсе.

Следующая папка касалась радиоподавления, и тут речь шла уже не о том, чтобы восемь человек могли переговариваться между собой. Штурмин предложил систему, позволявшую системно обнаруживать работу нужного передатчика, а потом на определённое время лишить противника связи именно там и тогда, где связь становилась частью управления боем. Сейчас радиоинженеры спорили о мощности, устойчивости диапазонов, количестве передатчиков и неизбежном противодействии немцев, но никто уже не спорил о том, нужна ли такая система вообще.

Берия отложил лист и посмотрел на папку.

Пока всё ещё можно было считать набором удачных идей человека, необычайно хорошо знакомого с нуждами разведывательной группы. Даже если предположить, что где‑то существовала неизвестная школа, подготовившая специалиста такого уровня, объяснение выглядело натянутым, но хотя бы находилось в пределах человеческих возможностей.

Дальше начиналось гораздо интереснее, но запутывалось окончательно.

Противобункерная бомба.

Лаврентий Павлович уже читал эти материалы, но сейчас снова задержался на схеме, где вместо привычного бомбового корпуса бочкообразной формы был изображён старый артиллерийский ствол, расстрелянный и непригодный для дальнейшей службы в орудии, но сохранивший достаточно прочности и массы, чтобы после сброса с высоты войти в грунт, выкрошить бетонное перекрытие в пыль и разорвав арматуру, взорваться не над бункером, а уже внутри или непосредственно под его полом. Сам Штурмин сразу оговорил границу собственных знаний: он давал принцип, общий контур инженерного решения и требуемый результат, тогда как все детали, подвеску, стабилизацию, взрыватель, режим сброса, расчёт проникновения и всё остальное должны были делать инженеры.

Карбышев эту границу оценил и Берия помнил его заключение.

Не изобретатель, пытающийся самостоятельно заменить целый институт, а человек, почему‑то очень хорошо знающий, что именно должно лежать в истоке, и получиться в конце, и достаточно умный, чтобы не лезть в расчёты, которых не умеет делать.

Но рядом лежали материалы по второй разработке, и вот они уже заставляли смотреть на дело иначе.

Объёмный взрыв вещь известная. И шахтёрам и работникам элеваторов и всех тех, кто работал с горючей пылью. Разрушительные свойства такой пыли превышали обычную взрывчатку, но вот как доставить всю эту «радость» на головы противника никто не знал, и что вернее, не задумывался. А Штурмин предлагал по сути готовое решение, указав даже вещество, причём совсем не тривиальное, как начинку подобных боеприпасов.

Сначала авиационная бомба, затем предложение использовать тот же принцип в боевых частях реактивных снарядов для установок, которые вся армия уже привычно называла «Катюшами». Испытатели пока осторожничали с цифрами, специалисты отдельно предупреждали о зависимости от погоды, необходимости точного подбора режимов распыления и задержки подрыва, однако расчётное поражающее действие выходило настолько многообещающим, что работу развернули сразу по нескольким направлениям, и максимально форсировали, ведя исследования и испытания днём и ночью.

Берия дочитал заключение до конца и снова вернулся к первой странице.