Если это получится, немцам придётся переосмысливать само понятие укрытия, а точнее просто смириться с потерями.
Траншея, щель, блиндаж, подвал, весь участок обороны, где обычный фугас значительную часть энергии тратит на образование воронки, переставали защищать людей полностью. Объёмный взрыв буквально «затекал» во все щели убивая людей в укрытиях в бронетехнике и уж точно в окопах.
А если удастся быстро сделать боеприпас и дать его армии не когда‑нибудь после войны, а через несколько месяцев, то речь пойдёт уже не о полезной игрушке разведчиков, а о средстве, способном изменить эффективность ударов на порядок, полностью решая вопросы пробивания глубоко эшелонированной обороны, не жизнями людей, а боеприпасом, будь он хоть тридцать раз золотым.
Лаврентий Павлович снял пенсне и несколько секунд протирал стекло, хотя оно было почти чистым.
«Робинзон». Слово всплыло, само собой.
Нино тогда сказала это почти шутливо, хотя Берия слишком хорошо знал жену, чтобы принять подобное сравнение за случайность. Она смотрела на Штурмина не как следователь, и не как военный специалист и даже не как человек, пытающийся понять, врёт собеседник или нет. Она просто заметила то, что он сам, слишком привыкший искать за любым несоответствием умысел, некоторое время не замечал.
Если человек оказался на необитаемом острове, он так или иначе будет пытаться восстановить привычный ему мир.
Не рассказывать туземцам о преимуществах цивилизации, если туземцы там вообще имеются, а делать нужные ему вещи.
Нужен нож – сделает нож, нужен дом – построит дом, нужна лодка – начнёт думать, как её собрать из того, что есть под рукой.
И Штурмин вёл себя именно так.
Ему стало неудобно таскать снаряжение – появилась разгрузка. Потребовалась связь внутри группы – он добился появления маленьких радиостанций. Нужно тихое оружие – начал возиться с автоматом и патроном. Понадобилось давить связь противника – принёс идею системы радиоподавления. Увидел проблему с укреплениями – появились две папки, одна с артиллерийским стволом вместо корпуса бомбы, другая с объёмным взрывом. При этом он почти никогда не пытался доказать, что изобрёл нечто великое. Наоборот, чаще всего первым говорил, чего не знает и где требуется специалист.
И именно это, пожалуй, стало самым разрушающим для любой шпионской версии. Агенту нужно было выполнять задачу, а Штурмин просто жил.
Берия перевернул несколько страниц и перешёл к боевой части дела.
Здесь всё выглядело ещё хуже для любителей сложных разведывательных построений.
Ещё штрафником Алексей быстро превратился из человека с непонятными навыками в бойца, которого начали слушать люди вокруг. Затем уничтоженная ягдкоманда, инициативный выход за линию фронта, немецкие документы, уничтоженный генерал, первые операции, после которых его фамилия появилась в донесениях уже не как фамилия необычного штрафника, а как фамилия человека, способного предложить решение там, где обычный порядок действий приносил куда большие потери.
Берия неторопливо перелистывал рапорты, вспоминая не столько подробности, сколько общий результат.
Гот. Живой генерал‑полковник, командующий Четвёртой танковой армией, которого вытащили из собственной машины вместе с офицерами и документами, сидел в спецблоке одного из зданий НКВД, рассказывая всё что знал о германской армии и о Рейхе вообще.
Можно было сколько угодно говорить о хорошем агентурном обеспечении, подготовленном самолёте, Тихонове, Сулакшине, Восканяне, Гарсиа, Копытине и остальных, и Берия вовсе не собирался превращать работу целой группы в подвиги одного человека. Сам Сталин правильно заметил, что Тихонов достаточно умён, чтобы не позволять одному бойцу «съесть» операцию. Только вот фамилия Штурмина почему‑то снова оказывалась там, где требовалось придумать, как остановить колонну, как взять Гота и как потом унести ноги, сбив с «хвоста» преследователей.
После Гота были другие операции, немецкая агентура, ложная партизанская группа, документы, позволившие вскрыть то, что до этого существовало лишь в виде отдельных подозрений, а затем немцы начали уже открыто охотиться за самой группой, назначая награды, перебрасывая людей и пытаясь понять, каким образом русские раз за разом оказываются на шаг впереди.
И вот теперь Волынское.
Берия вытянул из‑под остальных бумаг свежий рапорт Тихонова.
Немцы пришли убивать Сталина.
Не рядового генерала, не командующего фронтом, даже не члена Государственного Комитета Обороны. Они собрали людей, подготовили форму, транспорт, документы, провели группу через тыл и поставили во главе ударной части Скорцени, человека, которого явно не собирались расходовать на операцию второго уровня.
А закончилось всё тем, что немецкий отряд уничтожили, Скорцени взяли живым, а Штурмин, успев повоевать вместе со всеми, после боя оказался за столом возле распоротого живота раненого капитана и сделал операцию, на которую имевшийся на месте военврач не решилась идти сама, потому что у старшего лейтенанта Штурмина было больше практического опыта именно в полостной хирургии.
На даче Сталина, в нескольких десятках шагов от человека, которого только что пытались убить.
Берия ещё раз прочитал запись разговора.
Горелова не пыталась прикрыть товарища или приписать ему лишнее. На прямой вопрос она спокойно ответила, что Штурмин явно получил законченное образование в медицинском институте, много занимался хирургией и в данном случае был более подготовлен, по сравнению с ней – по образованию спортивным врачом. Капитан остался жив, внутреннее кровотечение остановили, повреждения устранили настолько, насколько вообще позволяли условия, после чего раненого удалось эвакуировать.
То есть теперь медицина перестала быть ещё одной странной строчкой в справке, а получила практическое подтверждение. И Сталин видел результат собственными глазами.
Лаврентий Павлович медленно откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на раскрытое дело.
Немецкий язык, на котором Штурмин разговаривал с пленными так, что они порой забывали, где находятся, оружие, радиодело, сапёрная подготовка, тактика, медицина, музыка, где он ухитрился заинтересовать самого Цфасмана, знатока джаза и кстати известного сноба, Александрова тоже великолепно разбиравшегося в музыке, и людей, всю жизнь занимавшихся сценой. Кинематограф, о котором рассуждал так, словно видел фильмы, ещё не снятые ни Александровым, ни американцами.
Можно было, конечно, придумать объяснение каждому пункту отдельно. Талантливый самоучка, исключительная память, случайный учитель, неизвестный инструктор. засекреченная подготовка, хорошая наблюдательность…
Но Берия слишком давно занимался людьми, чтобы не понимать разницу между объяснением и пониманием.
Такого человека не могли подготовить ни немцы, ни англичане, ни американцы. Просто нет таких школ подготовки ни у кого.
Даже если выбросить из расчёта всё остальное и оставить только технику, цена подобной операции становилась бессмысленной. Разведка могла пожертвовать агентом, могла отдать какую‑то второстепенную разработку, чтобы создать доверие. Иногда ради большой цели можно было пожертвовать и серьёзным секретом.
Но никто не станет последовательно усиливать чужую армию средствами связи, новым снаряжением, малошумным оружием, средствами радиоэлектронной борьбы, специальными авиационными боеприпасами и принципом нового поражающего действия, а заодно сдавать генералов, офицеров разведки, агентурные сети и собственных диверсантов, только чтобы однажды неизвестный старший лейтенант оказался рядом с нужной картой или услышал разговор, который можно было получить десятком в тысячу раз более дешёвых способов.
Шпион должен что‑нибудь приносить хозяину, а Штурмин только отнимал у немцев и приносил сюда.
Причём с каждым месяцем приносил всё больше.
В дверь негромко постучали, и вошедший помощник положил на край стола ещё одну папку.
– Последние материалы инженерного управления по вашим запросам, товарищ генеральный комиссар, – сообщил он. – И предварительная сводка по документам диверсантов с Волынского.
