Никто не складывал выигранное время в запас и не заносил отдельной строкой в сводки. Оно уходило ночными рейсами через Волгу, тратилось дополнительными койками на левом берегу, превращалось в ящики с боеприпасами, эвакуацию детей и стариков, в орудия, которые успевали поставить на позиции раньше следующей немецкой атаки.

За каждый час промедления, начавшегося по воле одного сержанта, немцы расплачивались пехотой, снарядами и горючим, тогда как на советской стороне то же самое время старались использовать до последней минуты. Пока штурмовые группы стреляли по пустым окнам, сапёры проверяли очередной дом, а артиллерия снова перемалывала стены, на берегу Волги разгружали баржи, вывозили из города раненых и подвозили обратно людей, оружие и боеприпасы. На левом берегу разворачивали дополнительные госпитальные отделения, пополняли склады, ремонтировали машины и готовили площадки для авиации, поэтому каждая задержка наступающих, даже самая небольшая, понемногу превращалась в дополнительную возможность для тех, кто удерживал город.

Особенно хорошо работал страх перед новыми минными ловушками. Немцы уже знали, что за обычной грудой кирпича может оказаться фугас со стальным ломом, а может не оказаться ничего, но проверять всё равно приходилось, потому что один раз ошибиться было достаточно. Из‑за этого продвижение замедлялось даже там, где сопротивление оказывалось слабым: сапёров ждали, подозрительные подвалы обходили, простреливали проёмы, проверяли лестницы и только затем двигались дальше. За это время через Волгу успевали переправить ещё несколько машин с ранеными или закончить разгрузку очередной баржи, а если очередную атаку удавалось задержать до утра, госпитали получали несколько лишних часов на сортировку поступивших, подготовку операционных и отправку в тыл тех, кого уже можно было перевозить.

Для раненых эти часы редко выглядели чем‑то значительным на карте или в сводке, но именно они часто решали, успеет ли человек попасть на операционный стол до того, как начнутся осложнения, найдётся ли для него кровь и будет ли свободное место там, где за ним смогут нормально следить после операции. Поэтому каждая задержка немецких частей работала не только на оборону очередной улицы, но и на тех, кого к этому времени уже успели вынести из‑под огня.

Никто из врачей не знал фамилии Штурмина. Они не знали, почему немецкие штабы стали осторожнее, кто убил Рейнгарда и каким образом исчез Гот. До них доходили только последствия: в некоторые дни раненых привозили не сплошным потоком, а с короткими промежутками, позволявшими вымыть пол, сменить простыни, подготовить инструменты и поспать хотя бы два часа.

Даже два часа имели значение.

Одновременно с ранеными через Волгу продолжали вывозить гражданских.

К середине октября в городе ещё оставались тысячи людей. Кто‑то не успел уйти раньше, кто‑то отказался бросать дом, кто‑то надеялся переждать бои в подвале. Многие работали на заводах, переправах, складах и в госпиталях до тех пор, пока их район не оказывался непосредственно в полосе боя.

Эвакуацию проводили ночью.

Днём немецкая авиация следила за рекой, и любая крупная цель быстро привлекала самолёты. После наступления темноты к берегу выводили группы женщин, детей и стариков. Они шли по разбитым улицам, через дворы и проходы, которые знали проводники. Вещей разрешали брать немного. Чаще всего люди несли узлы с одеждой, документы, одеяла и посуду. У некоторых всё имущество помещалось в наволочке или детском чемодане.

На подходе к переправе людей ненадолго останавливали.

Военные грузы шли в город. Раненые и гражданские – обратно. Потоки пересекались у самого берега, где в темноте ругались регулировщики, ревели двигатели, стучали о настил колёса орудий и санитары просили освободить проход для носилок.

Посадку начинали только после команды.

Детей сажали первыми. Маленьких передавали с рук на руки, старшим приказывали держаться за соседей и не вставать во время движения. Женщины укрывали их одеялами. Стариков размещали ближе к бортам, оставляя середину для носилок.

Иногда судно отходило, не приняв всех.

Тогда оставшиеся ждали следующего рейса, сидя под берегом, в траншеях и укрытиях. После близких разрывов дети плакали, взрослые прижимали их к себе и старались не смотреть на воду, где горели обломки разбитых лодок.

Дополнительная ночь означала ещё несколько рейсов и сотни спасённых людей.

Пока немцы осторожничали, армейцы успевали вывезти семьи из соседних кварталов. Пока их передовая разведка проверяла дорогу, по которой уже прошли советские части, проводники выводили из подвалов стариков. Пока немецкие сапёры искали мины в оставленном корпусе, к берегу шли дети из разрушенной школы, превращённой сначала в общежитие, затем в перевязочный пункт.

На левом берегу эвакуированных принимали представители районных властей, санитарные команды и военные. Людей пересчитывали, отправляли в сёла, временные общежития и дальше на восток. Потерявшихся детей записывали отдельно. У них спрашивали фамилии, прежние адреса, имена родителей и места работы взрослых.

Ответы часто получались неполными.

Ребёнок мог помнить имя матери, но не знать фамилии. Мог назвать улицу, которой уже не существовало, или завод, где работал отец, не зная номера цеха. Эти сведения записывали всё равно. Потом их сверяли со списками госпиталей, эвакуированных предприятий, воинских частей и детских учреждений.

Некоторых родственников находили через несколько дней. Других искали месяцами.

В город в это же время шёл обратный груз.

Боеприпасы, продовольствие, медикаменты, сапёрное имущество, телефонный кабель, аккумуляторы, запасные части, оружие и тяжёлая техника.

К реке танки подходили ночью своим ходом, стараясь не задерживаться на открытых местах. Двигатели глушили заранее, затем машины вели к погрузке по одной. Механики‑водители сидели внутри, готовые немедленно завести мотор, если начнётся налёт или судно придётся срочно отводить от берега.

Переправа танка требовала гораздо больше времени, чем перевозка пехоты.

Нужно было проверить настил, правильно поставить машину, закрепить её, распределить вес и оставить возможность выгрузки на другом берегу. Любая ошибка грозила потерей не только танка, но и парома. Работали без лишнего света. Команды передавали голосом, жестами и короткими лучами закрытых фонарей.

На одном из рейсов в город отправили два «Т‑34».

Первый танк прошёл на паром без затруднений. У второго начала буксовать правая гусеница. Доски под ней затрещали, машина сместилась, и несколько человек бросились подкладывать под траки толстые брусья.

– Не газуй! – крикнул старший погрузки механику‑водителю. – На первой, понемногу!

Двигатель работал на малых оборотах. Танк медленно продвинулся вперёд и замер возле указанной отметки.

Его закрепляли почти двадцать минут.

Рядом ждали артиллерийские тягачи и несколько грузовиков. В кузовах лежали ящики с выстрелами, мины, противотанковые гранаты и диски к ручным пулемётам. Люди торопились, но никто не пытался выгнать танк на паром быстрее, чем позволял настил.

Потерять двадцать минут при погрузке было допустимо, но потерять плавсредство которых адски не хватало – нет.

На другом участке переправляли артиллерию.

Сначала на баржу закатили сорокапятимиллиметровые противотанковые пушки. Следом поставили несколько полковых орудий и миномёты. Тяжёлые системы перевозили реже и только после подготовки причала. Там, где не хватало тягачей, расчёты снимали часть имущества, закатывали орудия вручную и втягивали с помощью лебёдок.

Боеприпасы шли отдельно.

На западном берегу имущество сразу растаскивали по подразделениям согласно подписанным заявкам, а орудия либо ставили на прямую наводку в проломах между домами, либо прятали во дворах, или ночью протаскивали через завалы к заранее подготовленным позициям.

Каждое доставленное орудие меняло тактику обороны квартала, образуя дополнительную точку устойчивости.