Правда, сам князь поблагодарил меня от всей души, пообещал всестороннюю помощь при необходимости, очень тепло попрощался и отправился изучать родовое гнездо, имевшее довольно плачевный вид — уцелели там только стены, окна оказались выбиты все, а крыша провалилась.

Я подождал, пока прилетит вторая партия дружинников, после чего окончательно попрощался с Арсентьевым, напомнив, что в случае необходимости он может со мной связаться по выданному артефакту, потому что случиться могло всякое, город нынче совсем для жизни не приспособлен, с ним нужно работать и работать.

Казалось, уже можно было отправиться к божку и потребовать дополнительную плату, но почему-то не хотелось. Последний раз он был очень уж недружелюбный и вряд ли согласится выдать что-то интересное за уже рутинное восстановление реликвии, я запланировал пойти к нему после взрыва на той стороне и сейчас решил не отклоняться от плана. Даже если ничего не получу от божка, сам взрыв даст мне чувство глубокого морального удовлетворения.

После восстановления этой реликвии я решил взять перерыв, чтобы подготовиться уже к походу на ту сторону, да и приближающаяся весна диктовала свои планы. И это я еще не говорю про недостаток жертв для усиления реликвий. Валерон даже предложил с кем-нибудь специально поругаться, чтобы прислали очередных наемных убийц. Только ругаться желательно с кем-нибудь побогаче. Он даже набросал с ходу и подходящие кандидатуры, и варианты свар. Я обещал, что подумаю, и напрочь выбросил эту ерунду из головы.

Потому что пришла весна, а с ней навалилось столько проблем, что ни вздохнуть, ни охнуть. Дела княжества, работа предприятий, Регентский Совет — всё требовало присмотра. Дни выдавались настолько загруженными, что я с трудом выделял час-полтора для перемещения в зону и прокачку. Оставить дела на неопределенное время не представлялось возможным. Если еще Регентский Совет мог без меня обойтись на пару недель (а именно столько я закладывал на переход, потому что не знал, как долго он продлится), предприятие тоже выходило на уровень, когда возможно функционирование без меня, а вот в самом княжестве проблемы вылезали каждый день. И оставить их на округлявшуюся с каждым днем Наташу — заставить ее волноваться дополнительно.

Чем ближе подходил назначенный для похода день, тем я острее понимал, что выкроить время не выйдет, поэтому собрался с силами и связался с Козыревым.

— Алексей Фомич, а не перенести ли нам поход на зиму? — без обиняков спросил я. — Поднимем уровни навыков повыше — не столь опасно будет соваться.

— Тоже в рутине увязли? — я даже на расстоянии почувствовал, что он усмехнулся. — Или Наталью Васильевну боитесь оставить?

— Оба этих фактора, — признал я.

Смысла скрывать не было, слухи о том, что мы ждем пополнения, уже разошлись, поскольку мы плотно общались с Беляевыми и Верховцевыми, устраивая у себя приемы, а что Анастасия, что Елизавета отличались повышенной болтливостью. И если у Лизы в княжеской среде знакомства были ограничены, то у бывшей Щепкиной — нет. А болтливостью Лёнина жена отличалась изрядной. Впору порадоваться, что я не забыл и взял с нее клятву о неразглашении моего участия в пробуждении у нее магии, иначе как пить дать проболталась бы. Но и Верховцевы не молчали, Сергей так вообще выдвинул предложение породниться, если дети у нас родятся разнополые. Пол детей был уже известен, но целители хранили торжественное молчание: считалось плохой приметой сообщать до рождения ребенка. Идея Верховцева у меня отторжения не вызывала, что я ему и сказал, но добавил, что не лучше ли будет решать детям самим. Разумеется, когда уже родятся и подрастут до возраста сознательного принятия решений.

— Вот и Мария Васильевна истерит постоянно, — грустно сказал Козырев. — Оставишь ее на неделю — таких дел наворотит, несмотря на Анну Александровну.

Чувства у него были смешанными: горечь от того, что не удастся слинять, и облегчение, что не придется бросать проблемы на подчиненных, которые при вмешательстве Марии Васильевны натворят дел даже за неделю столько, что придется разгребать месяцами. А иной и исправить не получится. Всё же отказать Куликовой в исполнении требований может только он, остальным придется прогибаться, пытаясь вылавировать между всеми требованиями истеричной женщины.

— Наталья Васильевна не истерит, — встал я на защиту супруги. — Мне с ней в этом плане повезло, Алексей Фомич.

— Если она не истерит внешне, Петр Аркадьевич, то истерит внутри, — убежденно сказал Козырев. — И еще неизвестно, что хуже. Потому что внутри придумать можно такое, что потом замучишься оправдываться.

Говорил он с выражением человека, который размышлял: «И зачем я ввязался в этот блудняк?» Но выбора нынче не было ни у него, ни у меня. Хотя я был уверен, что лучшей супруги, чем подкинула мне судьба, у меня и быть не может. И вовсе не из-за ее уникального дара, а потому что жизнь без нее представлялась плохо, а если представлялась, то исключительно в мрачных красках.

— Наталья Васильевна от Марии Васильевны сильно отличается, — заметил я.

— Не обольщайтесь, Петр Аркадьевич. Что одна, что вторая — Куликова, а это накладывает отпечаток, — заявил Козырев.

И кого он хотел убедить? Себя — что у него ситуация не хуже, чем у других? Или меня — что я не так хорошо устроился, как думаю? В любом случае я ему не поверил, но решил зайти к Даньшиной посоветоваться. У целительницы своих детей не было, но опыт с пациентками случался разносторонний. Поэтому как только мы с Козыревым закончили разговор, я связался с Даньшиной и попросил о разговоре уже с ней. О личном разговоре не через артефакт, потому что хотелось понимать, врут мне или нет.

— Чего вы вдруг обеспокоились, Петр Аркадьевич? — удивилась она. — Все хорошо у Натальи Васильевны. То, что она присутствовала при восстановлении реликвии, такую защиту дало ей и ребенку, что любая женщина может позавидовать.

— Не поверю, что она не волнуется, Екатерина Прохоровна.

— Конечно, волнуется, Петр Аркадьевич. И чем ближе время, тем больше волнуется. Это всякой женщине свойственно, — снисходительно сказала Даньшина. — Но с ней буду я, а значит, всё пройдет отлично. Ни вам, ни ей переживать не стоит.

Она даже похлопала меня по плечу. Мол, папаша, а вам-то чего волноваться, не вам же это дело предстоит. Так и не ей. А она вообще понятия не имеет, как это выглядит со стороны пациентки. Говорить я это, разумеется, не стал, но что-то такое отразилось на моем лице, потому что Даньшина оскорбленно сказала:

— Анна Александровна разговаривает с Натальей Васильевной практически ежедневно. Уж она точно знает, как и что правильно сказать и подготовить.

— Честно говоря, Екатерина Прохоровна, я вам больше доверяю, чем Анне Александровне. Намного больше.

Взгляд ее смягчился. Но только потому, что я не продолжил тем, что Анне Александровне не доверяю вовсе. Мы с ней после вскрытия сейфа больше не встречались и не разговаривали, но я подозреваю, что общаться нам всё равно придется. Относительно супруга она была нормальной, и всё же я предпочел бы свести контакты до минимума. И то, что она постоянно общается с Наташей, мне не нравилось. Но и ограничивать общение матери и дочери я права не имел, решил: пусть всё идет как идет.

Наконец удалось испытать Эфир Живицы — рецепт, который я выбил один из первых, составной рецепт. Деревья на нем росли как на дрожжах, и свежезасаженный парк к концу лета уже выглядел достаточно тенистым и красивым для прогулок. А перед особняком я высадил ели — мне показалось, что для княжеского дома это обрамление пойдет лучше всего. За лето крошечные росточки вытянулись на пять метров, и можно было не опасаться, что они пострадают зимой, заваленные снегом.

Как я ни присматривал за Наташей, родила она без меня. У нас был особо противный княжеский совет, затянувшийся из-за постоянной ругани участников, каждый из которых пытался перетянуть одеяло государственных денег на себя. Молчановский аж охрип, объясняя, что эти деньги распределены на государственные проекты, и никак иначе.