— Отвратительно воспитанный лавочник! — проорала она мне в лицо, подскакивая с диванчика. — Все, абсолютно все узнают про издержки вашего воспитания.

— Шантаж — это неблагородное занятие, — намекнул я.

— Кто говорит о шантаже? Я всегда говорю одну лишь правду. Меня так воспитали родители.

Пусть она и встала, но дом покидать не торопилась, поэтому я вызвал горничную и попросил проводить даму к выходу.

— Петь, она серебряную пепельницу в сумочку запихнула, — тявкнул Валерон, недовольный тем, что кто-то пытается составить ему конкуренцию на его же территории.

— Как мерзко тявкает ваша псина.

— Наверное, потому, что ей не нравится ваша попытка меня обворовать. Поставьте пепельницу обратно.

— Какую пепельницу? Что вы такое говорите?

— Ту, что вы случайно смахнули к себе в сумочку. Посмотрите, пока мы не вызвали городового.

Сумочка была очень маленькой, и случайно смахнуть туда такой массивный предмет было невозможно, но Ольга Константиновна умудрилась сделать вид, что понятия не имеет, как предмет туда попал.

— Ума не приложу, откуда она, — с наигранным удивлением говорила она. — Я сумочку и не развязывала.

— Через шов просочилась, — с сарказмом предположил я. — Ольга Константиновна, прощайте. Анна, проводи гостью и проследи, чтобы в ее сумочку не просочилось более ничего постороннего.

Ольга Константиновна покраснела, но не от стыда, а от злости, и тяжело пошла на выход, ворча себе под нос об отсутствии воспитания у нынешнего поколения. Наверное, хорошо воспитанный человек сделал бы вид, что не заметил, и позволил бы вынести украденное из дома.

Я посмотрел на Валерона. Он лениво приподнял морду с лап.

— Да помню я, что с нее нечего брать, — проворчал он. — Она, конечно, злоумышляет, но ради каждого медяка не набегаешься. Следить за ней я тоже смысла не вижу.

— Согласен, — успокоился я, уже представивший, как Ольга Константиновна не имеет возможности выехать из Святославска из-за полного отсутствия денег.

— Пусть сначала хоть немного разбогатеют, — продолжил Валерон. — Чтобы было чем компенсацию брать. Второй раз будет брать неприлично, а на первый мы ничего не получим.

— Сомневаюсь, что они разбогатеют.

— Как это? Она же намерена сыновей выгодно женить? Вот у этой семьи и получится разбогатеть.

— Эти деньги нельзя брать. Иначе выйдет, что ты возьмешь компенсацию с будущей супруги, которая и без того пострадает в таком браке.

— Довод, — вздохнул Валерон. — Хотя… Она же всё равно будет страдать? Страданием больше, страданием меньше…

Он приподнялся и с вопросом на меня посмотрел, склонив голову набок.

— Это пока обсуждать рано, — остудил я его пыл. — Может, они вообще не женятся.

— Антоша же женился, — возразил Валерон. — А эти в точности такие же. Только поновее. Найдется хотя бы одна любительница. На Антошу же сразу две нашлись. И у одной даже деньги были, у первой. Вот и эти кого-нибудь да откопают.

— Пусть откапывают, это не наше дело.

— Действительно, кого они там откопают, — неожиданно легко согласился Валерон. — Не наш масштаб. Разве что попытаться свести кого-нибудь из них с дочерью посла, чтобы брать компенсацию на законных основаниях?

Я глянул на часы и принялся собираться, оставив Валерона мечтать в одиночестве, потому что мне была назначена встреча с патриархом. О ней я не просил, мне прислали официальное письмо с приглашением на определенное время. Это не был именно вызов, потому что было приписано, что если это время мне не подходит, то встречу можно перенести на другое, согласовав ее с секретарем патриарха по телефону. По телефону я и позвонил, подтвердив, что приеду, и попытавшись хотя бы намек получить по теме разговора, чтобы прийти минимально подготовленным. Но секретарь намеков не понимал, а на прямой вопрос ответил, что патриарх его лишь просил назначить встречу, не вдаваясь в причины. И почему-то мне казалось, что разговор пойдет о зоне. И если его повести правильно, я смогу найти через церковь человека, который бывал на той стороне и сможет пояснить, что же меня там ждет.

Разговор у патриарха начался с мягкой укоризны. Мне попеняли на то, что я не выполняю возложенную на меня миссию, использую свои возможности в личных целях. Именно эти слова патриарх и использовал: «возложенную на тебя миссию» и «личные цели».

— Ума не приложу, Ваше Святейшество, о чем вы говорите, — удивился я. — Если речь идет о Беляеве, то вы сами одобрили его кандидатуру, а оставлять активированную реликвию непривязанной — значит спровоцировать вокруг нее грызню.

— Сын мой, я сейчас говорю о Гуляеве, который уже в отчаянии от твоего нежелания ему помочь.

Вот же скотина, тычется везде, куда можно пролезть, и везде врет.

— Боюсь, Ваше Святейшество, вас ввели в заблуждение. У меня нет возможности восстановить реликвию Гуляевых, — ответил я. — Я неоднократно говорил об этом Федору Арсентьевичу, как и о том, что если появится такая возможность, я не стану восстанавливать его реликвию за свой счет. Это действие сопряжено с очень большим риском для меня, почему я еще и платить за это должен?

— И много ли ты хочешь за это действие? В газетах писали, но я не уверен, что там правда.

Я подтвердил, что в газетах указано именно то, что я прошу за свое участие в восстановлении реликвии.

— Это справедливая цена, сын мой, — решил патриарх. — Князь Гуляев так возмущался твоим поведением, что я решил: там нечто для него совершенно неподъемное.

— Он считает, что вообще мне ничего не должен за эту услугу. Мол, я все нужные ингредиенты добываю в зоне, а значит, они мне ничего не стоят. Но почему-то предложение пойти самому в зону и набить всё было воспринято князем с возмущением. При этом он еще утверждает, что меня даже нет необходимости благодарить, поскольку я выполняю свои обязанности.

— Гордыня обуяла князя, — недовольно сказал патриарх. — Прости, сын мой, он был весьма убедителен в своем возмущении.

— Ваше Святейшество, я уже привык к огульным обвинениям князя Гуляева. Он пытался заставить меня восстановить реликвию через императора.

— Через императора?

— Это было еще до того, как стало известно, что императорская семья не просто поддерживает, но и инициирует разрушение реликвий и злоумышляет против княжеских семей.

— Неисповедимы пути твои, господи, — вздохнул патриарх и перекрестился. — Кто бы мог подумать, что монарх будет действовать во вред стране. Приношу свои соболезнования, сын мой, в связи с кончиной бабушки. Тяжелая утрата. Надеюсь, преступники будут найдены и понесут справедливое наказание.

— Мы все на это надеемся, Ваше Святейшество, — вздохнул я. — С Марией Алексеевной мы дружны не были, но это большая утрата для нашей и без того малочисленной семьи.

Патриарх завел длинную прочувствованную речь о необходимости стойкости перед лицом невзгод, я делал понимающее лицо, кивал в нужных местах, а сам думал, когда же патриарх перейдет к тому, ради чего он меня вызывал. Потому что неслучившийся выговор за Гуляева не мог быть веской причиной для срочного приглашения на разговор. Церкви что-то было от меня нужно, причем первоначально патриарх планировал поставить меня в позу виноватого, то есть поиметь без обязательств для себя. Сейчас, видимо, придумывал новый формат разговора, поскольку карта Гуляева оказалась не козырной. Прямо скажем, фальшивой оказалась.

— Что ж, сын мой, трудности нам посылает Господь, чтобы укрепить нас и нашу веру, — наконец подошел к концу речи патриарх. — Ты с достоинством несешь уготованное тебе, не забывая ни о мирском, ни о духовном. Ваш опыт с отцом Афанасием по извлечению Скверны прошел удачно, и я хотел бы попросить тебя помочь еще одному страждущему.

— Если это будет в моих силах, Ваше Святейшество, — ответил я. — Один удачный исход — еще не гарантия. Если Скверна там сильна, мы можем не справиться, и человек умрет.

— Это так. Скверна там сильна, но человек хочет от нее избавиться любой ценой. Смерть он примет не как наказание, а как избавление.