Если бы не последние его слова — я бы разрыдалась от предательства на месте. Я бросила всё ради этого человека, нашла в нём спасение… А он растоптал меня, превратив в пыль, так скотски отозвавшись о них.

«Выродки»!

Мы могли разойтись спокойно. Несмотря на ту подлость, что он совершил.

Я до сих пор не могу поверить в этот бред.

Он всего лишь не хочет делить имущество, отдавать свою компанию. И придумал всю эту чушь.

Но он нарушил договор! И заявлять мне, что дети останутся без всего — подписать себе приговор.

Я стерва, когда дело касается малышей.

— Я тебя услышала, — поправляю ремешок от сумки чисто на рефлексах. — Запомни, Романов: я оставлю тебя без трусов. Увидимся в суде.

Развернувшись на каблуках к выходу, распахиваю дверь.

Плохой был брак, раз муж меня не знает. Мы были лишь незнакомцами, что жили друг с другом эти годы…

Господи, где были мои мозги, когда я решила выйти за него замуж? Почему я надела на себя эти розовые очки, что вмиг треснули?

Неожиданно раздаётся детский радостный визг. Малышня залетает в кабинет и с громким криком несётся к подонку. «Отцом» назвать его язык не поворачивается даже в мыслях.

Не хочу их во всё это вплетать. Но одна мысль о том, что они сейчас дотронутся этой кучки дерьма, приводит меня в ярость.

Мои дети не нужны ему.

— Стоять! — повышаю голос, останавливая двойняшек. Светлые макушки испуганно останавливаются, и любопытные личики оборачиваются в мою сторону. И при виде их мордашек слёзы накатывают.

Хватаю их за ладошки, даже не дав дойти до Антона.

— Папа занят.

И тяну малышню за собой. Дико болит сердце за них. Особенно за Витю. Он тянется к папе чаще, чем Вика, которая изначально мамина дочка. Но он сынок. Ему нравилось лазить в машине вместе с папой, играться с его бумажками и слушать что-то про работу. Даже несмотря на исходящий холод от Антона.

— Нё па, — в обиде протестует Вика, пытаясь меня остановить, застопорившись и упершись ногами в пол.

Игнорирую детскую мольбу в голосе, подхватываю обоих под мышки и, несмотря на тяжесть, выношу их из кабинета под громкий плач. Оглушительно хлопаю дверью, ставлю детей на пол и, вновь схватив за руки, направляюсь к лифту под шокированным взглядом секретарши.

— Ма, ты тё? — опять спрашивает Вика в непонимании.

— Папа занят, — чеканю опять, нажимая на кнопку вызова лифта. Пытаюсь прийти в себя, взять эмоции под контроль. Надо. Я должна защитить своих детей от негатива. А как — не знаю!

Я в раздрае. Сердце не бьётся, голова не на месте.

Как только приезжает лифт, завожу малышей в кабину. Перевожу дыхание. И, присев, поглаживаю их ладошки и выдавливаю улыбку.

— Маленькие мои, — начинаю на выдохе. Они у меня ещё совсем крохи, и запретить говорить про отца — невозможно. Все сразу упрётся в детскую истерику. — У нас с папой сейчас некоторые разногласия. Он сделал маме больно. Поэтому пока я не хочу, чтобы вы к нему подходили. Вдруг он сделает бо-бо и вам?

— Папа бона? — недоверчиво шепчет Витя.

— По попе дал? — чуть не плачет Вика. Я тихонько смеюсь, на мгновение забывая обо всём.

— Давайте поговорим дома? — прошу их. Не нахожу сейчас слов, чтобы не обосрать этого подонка с головы до ног. Хотя должна. Но, чёрт, не хочу впутывать в это малюток.

«Дом».

Нет больше такого места для нас.

Сейчас мы поедем к Славе. Я оставлю там двойняшек, а сама поеду в особняк, соберу все наши вещи. Сниму нам квартиру, и временно мы поживём так. А потом… что-нибудь придумаю.

Меня ждёт затратный бракоразводный процесс.

Конечно, мои слова детей не утешают. Они всё равно плачут на заднем сиденье, пока я еду к Славке. Надеюсь, она дома. Я не успела даже позвонить ей, предупредить, что мы приедем.

Стараюсь следить за дорогой, абстрагироваться от детского плача и не сойти с ума.

А если это правда? Что, если Романов не рехнулся? И дети правда не его? А чьи? А это ли сейчас важно?

Губы начинают дрожать, а эмоции вырываются наружу.

Ещё и плач мелких добивает, заставляя мучиться.

Нельзя! Но пелена всё равно встаёт перед глазами. Мотаю головой и, вернув взгляд на дорогу, мельком вижу впереди машину. Слишком близко! Резко жму на тормоза.

Но поздно…

Зажмурившись, тут же чувствую удар.

Проклятье!

Распахнув глаза, понимаю, что врезалась в чью-то задницу. Машины, конечно. Судя по номерам и марке… придется мне раскошелиться.

Ну почему сейчас?!

Оборачиваюсь к детям, вижу в их глазах испуг и застывшие слёзы.

Так, сначала успокоить их — потом всё остальное!

— Тише-тише.

Вот я дура! Нашла где рыдать! За рулём!

— Нигде не больно?

Оба мотают головой, а я выдыхаю.

— Простите, мама сегодня одно разочарование, — делаю тон мягче и включаю на планшете первый попавшийся мультик. На удивление, я ещё не слышу агрессивный стук в стекло. Уж не знаю, плохо это или хорошо.

Глажу Вику по головке, зная, какая она у меня эмоциональная. Витя стойкий — быстро берёт сестрёнку за руку.

— Посидите тут, хорошо? — задаю глупый вопрос, зная, что из детских кресел они не выберутся.

И, получив их согласие, выхожу из машины. Хозяин впереди стоящего авто уже стоит на улице, оценивая ущерб.

А мне кажется, что, скажи он мне сейчас одно дерьмовое слово — я окончательно рассыплюсь и расплачусь перед ним.

— Я оплачу весь ремонт, — тут же выпаливаю, привлекая внимание мужчины. Кидает равнодушный светлый взгляд в мою сторону.

Хоть не испепеляет… Молча смотрит на меня, не проронив ни слова. Будто изучает. И это бесит. Я и так на нервах.

— Я думал, дольше прятаться будешь, — летят в меня недовольные слова.

Переводит взгляд на салон. Видимо, видит моих заек, и уже без язвительности бросает: — Ясно. Как обычно.

— Что как обычно?

— Права купила, мозги — нет. Если себя не жалко, хоть бы детей пожалела.

Стискиваю зубы.

— Вам бы чувство такта купить. Вы сейчас пытаетесь оскорбить меня, не зная всей ситуации. А это статья. Хотя должны переживать за свою машину, — огрызаюсь.

— Оскорбление, — кивает, усмехнувшись. — Статья 130 Уголовного кодекса Российской Федерации. Штраф до сорока тысяч рублей. Мог бы себе позволить, но статья утратила свою силу, блондинка.

Юрист? Теперь понятно, откуда такая машина.

Да и по виду вроде похож. Белая рубашка, чёрные брюки. Для весны слишком легко одет. И среди всего этого выделяются… перчатки. Белые перчатки на его ладонях.

Это вызывает вопросы, но сейчас мне нет никакого дела до этого грубияна.

— Послушайте, я рада за ваши знания в юриспруденции, но сегодня не самый лучший день для перепалок. Вы вызвали аварийных комиссаров? Я хочу поскорее уехать отсюда.

— Вызвал, — чеканит недовольно. — Вам повезло, страховка у меня есть. Но это не отменяет того факта, что я опоздал на важную встречу.

— Я компенсирую этот ущерб.

— А потянешь?

Сжимаю ладони в кулаки и смотрю на наши машины. Херня. Вмятина у него явно будет. Как и у меня. Но страховка всё покроет.

Плевать. Боже, как же плевать на эту жестяную банку!

— И через сколько они будут? — сглатываю вдруг подступившие слёзы. Такая мелочь, но сейчас именно она станет отправной точкой в истерику.

— Полчаса.

Киваю. Столько выдержу. А пока отхожу, трясущимися руками набираю номер подруги. Хожу вдоль машины и, не обращая ни на кого внимания, пытаюсь успокоить нервы.

— О, приветик, солнце, как раз хотела звонить, — слышится из динамика голос Славы.

— Он мне изменил, Слав, — выпаливаю, обхватив себя одной рукой. — Не приехал ночью. А сейчас… застукала его в офисе с бабой. Дети к нему помчались, а я даже не знаю, как оградить их от этого.

Слова льются невпопад.

Подношу предплечье к носу и втягиваю сопли обратно.

— А ещё он сказал, что дети не его, — даже не даю сказать подруге и слова. Она психолог — вот пусть и слушает. — Представляешь? Каким надо быть дерьмом, чтобы придумать эту глупую отмазку? Чтобы вычеркнуть нас из своей жизни.