— Так что стало известно? — боязливо спрашиваю, доставая продукты для блинов. Та-а-ак, кефир, мука, яйца. Выставляю всё перед собой и выуживаю из посудомоечной машины всю необходимую посуду. Если бы не она, с моими двумя детьми у меня была бы целая гора в раковине.

— Забыла соду, — вдруг произносит Нестеров, подойдя к столешнице и дотронувшись пальцами до пачки муки.

Сказать, что я офигела? Мягко, Марина, мягко.

Стою, застыв на месте. И наблюдаю за тем, как мужчина открывает упаковку с бесящим шуршащим звуком, от которого мурашки бегут по всему телу, и берёт ложку. Аккуратно достаёт муку и сыплет в тарелку.

Я помню, что он готовит себе сам, но не думала, что он начнёт помогать мне.

А вдруг я всё ещё сплю?

Прикусываю себя легонько за кончик языка. Ай, да нет!

— Соду, Марин, — произносит ещё раз. — И сахар.

— Да-да, — очнувшись, мотаю головой и достаю недостающие ингредиенты.

— Врача, участвовавшего в процедуре, нашли, — вдруг произносит в полнейшей тишине.

— Правда? — вытягиваюсь и смотрю на него с надеждой.

— Да. И он готов дать показания против Романова.

— Это же здорово! — чуть не подпрыгиваю от радости, как маленький ребёнок.

Хана тебе, муженёк!

— Да, — летит непривычно сухо от него. Нет, он тот ещё сухарь и грубиян, но я ожидала от него более позитивной реакции.

— Только… — тут же теряю весь энтузиазм, поняв, что с ним не так. Проблемы ещё не закончились. — У меня нет доказательства его измены. Тогда, в кабинете, это было последнее, о чём я думала. А сейчас он будет осторожен, чтобы встречаться со своей любовницей.

Кивает.

— В этом тебе поможет Демьян. Мы с ним уже переговорили.

Уже?!

— Но это же незаконно, — шепчу ему, прекрасно зная, что умеет делать Ярцев. Муж Славы владелец IT-компании. И там явно найдётся умелец, который взломает что угодно и где угодно.

— Если ты не будешь кричать это на каждом углу, — отвечает мне в таком же тоне, полушёпотом, увлечённо продолжая накладывать в глубокую миску все ингредиенты для блинов, — то никто не узнает.

— Тогда… Здорово, — выдыхаю, вновь чувствуя невообразимое облегчение. Не знаю, что я буду делать со всем тем, что мне достанется, но как-нибудь придумаю! Всё продам! — А больше… Ничего он не сказал?

Беру яйца и мою их с мылом под водой. Редко это делаю, но Нестеров тут… Может, он с нами ещё и позавтракает, раз видит, как всё готовится?

Не знаю, привычка это или так сложилось, но в перчатках он готовит максимально аккуратно, только держась за ложку и никак не соприкасаясь с продуктами.

Кефир наливает на глаз и пододвигает чашу мне.

— С тебя яйца.

Киваю, быстро выливаю их в миску и взбиваю всё венчиком.

— Что именно вы хотите узнать? — вдруг переходит на «вы». Подозрительно. — Про донора?

Останавливаюсь, сглотнув вязкую слюну.

Он видит меня насквозь. Но я сама сомневаюсь.

— Не знаю. Возможно, про него.

— Вам это важно? — опять спрашивает. И вновь его тон меняется. Наконец в нём слышится истинный интерес, а не холодный расчёт.

— Я… — на секунду запинаюсь. И поднимаю решительно голову. — Я хотела бы узнать, кто их биологический отец.

— Зачем? — упирается ладонями в столешницу, не отводя от меня любопытного и в то же время стального взгляда. — Для чего?

— Чтобы они увиделись и познакомились, — отвечаю растерянно. Не ожидала от него такой реакции. Она слишком ему не идёт… — Стали друзьями, возможно. Если это ему вообще нужно будет. Не обязательно становиться образцовым папашей. Просто… Не знаю, как объяснить. Я бы хотела знать, если где-то находится ребёнок из моей плоти и крови. Вдруг и биоматериал этого человека взяли по ошибке?

— По ошибке, — звучит насмешливо. Что я сказала смешного?

— Да. Так ведь бывает? Я знаю много подобных историй.

— Бывает, — кидает сухо. — Работайте бодрее, Марина. Дети тесто есть не будут.

Усерднее работаю венчиком под его давлением.

— Так что? Вам известно, кто донор?

Нестеров смотрит на меня странно. Очень странно.

Это же не потому, что у меня грудь чуть-чуть видна?

Невольно смотрю вниз, как бы на миску с тестом.

Да нет! Всё наглухо закрыто!

Тогда чего это он?

— Я… — вдруг раздаётся в кромешной тишине.

Савва

— Я… — еле выговариваю, чуть не сломав собственный язык. Нет, я не смогу ей рассказать. — Не узнавал. Это никак не касается дела. Нужно было предупредить заранее. Тогда бы я взял нужную для тебя информацию.

Когда ехал сюда, я не собирался ничего ей говорить. Пока что.

Сам ещё не переварил, что двое детей, шумящих в ванной, могут быть моими. Нет, как утверждает Аршавин, сомнений нет. Мои.

А я до сих пор не верю.

Считаю шуткой, которую собираюсь проверить.

За этим я здесь. Не для того, чтобы делиться новостями с Мариной. Для начала нужно всё разузнать. Поверить. Принять.

Мозги не на месте, как и сердце.

Разве такое возможно? Я не верю в чёртовы происки судьбы или Бога. Но только они могли свести нас спустя столько лет.

— Жалко, — понуро опустив голову, Марина ставит чашу на стол и вздыхает. — Ну, нет так нет.

Делает вид, что смирилась. Но нет. Ей важно это знать. Видно невооружённым глазом.

И нет, я не волнуюсь, что, сказав правду, начну видеть эту взбалмошную девицу чаще. Кажется, за это время я уже привык.

Огромный страх кроется в другом.

Есть две причины, из-за которых я, как трус, сейчас умалчиваю об услышанном.

Первая — я боюсь кого-то пускать в свою жизнь. А мне придётся. Потому что после того, что я узнал о них — не смогу их оставить.

А это время. Мне нужно проклятое время.

А если оставлю их… Да не смогу! Даже представить сложно. Как я, замяв эту тему, спокойно еду домой, пью чай и соглашаюсь со своим решением, говоря, что сделал правильно.

Ни-ког-да.

С этим придётся смириться, как тяжело бы это ни было.

Это — не основная проблема. Хуже та, вторая.

Где я не захочу касаться собственных детей. Избегая их и не давая себя обнять.

Да, в прошлый раз, в туалете, я не ощущал страха или ненависти, когда держал их на руках. Но мысли были о другом. Как можно было оставить детей одних?

Мозг на том моменте отключился. Всего на минуту. Подарил мне мгновение тишины от фобий. А здесь? Как можно забыть о том, что четыре года назад я стал отцом? И сейчас должен обнять своих детей?

Должен.

Но когда они залетают на кухню, показывая маме чистые зубки и мокрые ладошки, застываю на месте. Теряюсь. Борюсь с собой.

Всматриваюсь в блондинистые кучерявые макушки. И две пары голубых глаз, что при виде меня теряются.

Малыши застывают, коротко здороваются и скромненько произносят:

— Стасте.

Не «татуйте», как в прошлый раз.

Принцесса прячется за братом, но внимательно вглядывается в меня.

Хах, забавно. Дети боятся меня, а я боюсь их. Взаимно, мать его.

— Всё сделали? Умылись? Лапки помыли? — спрашивает у них Марина. Болванчики кивают, но не сводят с меня взгляда. Тут же глаза малышей округляются, и они улыбаются, узнав меня.

— Саа, — вспоминает Виктор и, сделав уверенный шажочек вперёд, протягивает мне ладошку для приветствия.

И всё. Земля уходит из-под ног.

Я в перчатках. Закрывал дверь, нажимал на кнопку звонка. И сейчас этими перчатками я должен дотронуться до сына? Испачкать чистые ручки, которыми потом он полезет в рот, кушая блины?

Опять я думаю о своём. О себе.

Нет, думал бы о себе, без колебаний пожал бы руки. На мне ведь перчатки. Мне всё равно.

Но ни хрена.

Не хочу его испачкать.

Сними эти проклятые перчатки, Нестеров, и поздоровайся! Помоешь потом руки! И всё!

Млять, легко сказать. Я не думаю о своих голых руках только в одном моменте — когда я в ярости. Что и произошло на свадьбе.

Ох, чёрт.

Если хочешь быть счастливым, Савва, придётся переступить через себя, встать на собственное горло.