На часах без десяти восемь. Я стою перед дверью квартиры, чувствуя, как начинаю волноваться.

Из-за двери доносится тихий, почти неслышный топот, затем щелчок замка. Дверь открывается, и на пороге появляется Марина.

На ней облегающее чёрное платье с тонким ремешком на талии, подчёркивающее её стройную фигуру.

И высокие каблуки, благодаря которым она теперь дышит мне не в грудь, а в шею. Волосы аккуратно уложены, лёгкий макияж подчёркивает выразительные глаза и губы.

— Я так рада, что ты такой пунктуальный, — улыбается она, отходя в сторону и прижимаясь спиной к стене, чтобы пропустить меня внутрь. — Уже собиралась выходить, но страшно оставлять их с открытой дверью. И, кстати, с меня — любой твой каприз!

Каприз… У меня есть один. Настолько дикий и неуместный, что хочется ударить самого себя за такие мысли.

Марина вдруг хлопает себя ладонью по губам, понимая, что говорит слишком громко и может разбудить детей.

— Прости, я слишком шумлю, — шепчет она, улыбаясь виновато. — Просто не люблю оставаться в долгу. Очень благодарна, что ты предложил свою помощь. Надеюсь, вернусь до их пробуждения. Обычно они спят до десяти утра.

Коротко киваю.

Да, я согласился посидеть с детьми, прекрасно понимая, что вряд ли они проснутся рано. У меня будет небольшая фора, чтобы посидеть в одиночестве до их пробуждения.

Потом проведу с ними немного времени, и вернётся Марина.

Ничего страшного. Я справлюсь. Наверное.

— Чай, кофе — всё оставила на видном месте, чтобы ты не искал, — продолжает она шёпотом, быстро собирая вещи с тумбочки и засовывая их в сумочку. — Там ещё сырники на тарелке. Предупреждаю сразу: я их трогала руками. Но вдруг ты настолько проголодаешься, что…

— Болтушка, — перебиваю её, улыбаясь. — Иди уже, я справлюсь.

— Ах да, у тебя же крестники есть, — облегчённо вздыхает она. — Опыт имеется.

Почти.

Только крестник один. И ему уже десять лет. Так что мой опыт общения с детьми стремится к нулю. Или даже уходит в минус.

— Ладно, всё, я побежала, — Марина поправляет причёску, быстро смотрится в зеркало и, чмокнув губами, направляется к двери.

Она так нарядилась ради бывшего мужа?

Нет, глупости. Она всегда выглядит аккуратно и красиво, сколько я её видел. При чём здесь Романов?

— Я побежала.

Она тут же летит к двери, но я её останавливаю:

— Ты так собралась идти?

Мари резко оборачивается, обеспокоенно смотрит в мою сторону.

— А что? Слишком официально одета? Разве так не ходят в суд? — она гладит себя по талии, словно пытаясь разгладить взявшиеся из ниоткуда складки на платье.

— Я не про это, — мотаю головой, стараясь отвлечься от её наряда. — Ты погоду за окном видела? Там пасмурно. Накинь куртку.

— А, — вздрагивает она, и её взгляд быстро пробегает по вешалке. — Пиджак накину. Спасибо, что предупредил!

Она на секунду быстро подаётся вперёд, а затем так же спешно отпрыгивает от меня.

Растерянность в её глазах вызывает моё недоумение. Чего это она?

Не знаю.

Марина убегает, словно её уносит порыв ветра.

Я закрываюсь, меняю грязные перчатки на чистые и направляюсь в уютную гостиную.

Дверь в спальню Марины открыта, а вот в детскую, наоборот, закрыта.

Хотелось бы мне зайти, посмотреть, как спят две маленькие крохи, но, пересилив себя, решаю оглядеться.

Внимание привлекает одна стенка, возле которой стоит длинный комод. Над ним висит множество фотографий, каждая из которых — как этапы жизни двойняшек.

Все они расположены в хронологическом порядке.

Самая первая рамка — выписка из роддома. На ней Марина с двумя конвертами. Видно, что фото обрезанное, на нём лишь виднеется плечо Антона.

Вторая рамка — им около полугода. Они ползут на четвереньках, уверенно держат головку.

Третья — уже подросшие, годовалые, сидят в коляске, с любопытством глядя на мир вокруг.

И так — целая история длиной… в три года?

Я дохожу до последнего кадра и улыбаюсь. Это ведь их наряды со свадьбы. Они стоят вдвоём, позируют для мамы, а на их лицах — искренние улыбки.

Эй, а там на заднем фоне разве не я?

И точно, стою боком, смотрю куда-то вдаль, погружённый в свои мысли.

Чёрт. Невольно стал участником их продолжительной истории.

Заморочилась же Мари для съёмной квартиры. Но в этом и её плюс. Она ответственна в любом деле, приступает к нему со всей душой и полностью ему отдаётся. Даже переезду.

Отвлекаюсь от рассматривания, уловив лёгкий скрип двери.

Оборачиваюсь и вижу, как дверь в детскую открывается. А оттуда сонный, с синим осьминогом в обнимку выходит Витя. Он потирает глазки и, зевая, тихо зовёт:

— Мамуль, колысько поит, — и сразу после этого кашляет.

Чего болит?

Он неожиданно замечает меня.

Чувствую себя вором, которого поймали с поличным.

Мы прожигаем друг друга взглядом в полной тишине.

Надо ведь что-то сказать?

Только собираюсь, как в следующую секунду вздрагиваю, услышав детский крик.

Виктор, испугавшись, разворачивается и, сверкая пятками, стремительно скрывается обратно в детской.

Испугался? Конечно!

Просыпается с утра — а у него мужик в доме непонятный! Спросонок не узнал.

Как мне его не напугать снова?

Вроде в комнате тишина, не кричит и на помощь не зовёт.

— Вить, — зову его, аккуратно заходя в комнату. Быстро нахожу его взглядом. Сидит на кровати сестры, защищает её спящую и себя плюшевым осьминогом.

И это так мило, что я уже готов пожать Марине руку за воспитание такого сына.

— Ить, ты тё? — бурчит сестричка, медленно поднимаясь с постели. Её волосы растрепаны, а глаза ещё полны сна. Она смотрит на меня с недоумением.

О, нет, сейчас начнутся крики.

Но вместо этого малышка улыбается и тихонько здоровается:

— Пивет.

Брык — и снова прячется под одеяло, словно пытаясь вернуться в мир снов.

Витя переводит взгляд на меня, прищуривается, напрягает все мышцы, как будто пытается понять, кто я. Он долго всматривается, и в его глазах читается смесь любопытства и настороженности.

— Привет, — неуверенно произношу я, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Я…

Витя вдруг прячется за осьминогом.

Неужели он меня забыл? Так быстро?

Но тут же мальчик выглядывает с озорной улыбкой, и я не могу сдержать смех.

— Ах ты… — не удерживаюсь от возмущения. Да меня надурили! И Виктор со смехом сползает с кровати и мчится ко мне.

И здесь ревёт сигнал об опасности.

Уклониться? И что? Не дать ему добраться до себя? Как же мне с ними сидеть тогда? Я думал, что они будут спать ещё несколько часов, а они проснулись раньше времени. Теперь на них нужно не просто смотреть, но и взаимодействовать.

Виктор добегает до меня и крепко обнимает за ногу,

— Бу-у-у-у! — кричит мне.

— Испугал, — выпаливаю, застыв, как истукан. — У тебя разве горло не болит?

— Поит, — мигом меняется в лице, страдая.

— А мама вам что-то даёт?

Кивает, открывает шкаф и указывает пальчиком на верхнюю полочку. О, а вот и лекарства. Нахожу детский сироп для горла и ложку. Предварительно помыв её, засовываю в рот сыну вместе с жидкостью.

Сыну…

Слово такое необычное. Но именно им и приходится мне этот сорванец, напугавший меня и разбудивший сестру. Которая уже спрыгивает с кроватки и подходит в очередь за сиропом.

Да почему в наборе не две ложки?!

Приходится сходить в ванную ещё раз, помыть её и дать сироп уже Вике.

Надеюсь, Марина не убьёт меня за мою своевольность.

— А де мама? — сонно спрашивает маленький шутник, разыгравший меня.

— Уехала по делам, — объясняю им. — Сегодня я ненадолго ваш…

Задумываюсь на секунду, прикидывая, как представиться.

Папа — слишком громкое слово. К сожалению, пока я не дотянул до этого статуса.

— Нянь, — заканчиваю начатое.

— Нянь, — смеётся над этим словом Вика.

— Да, и раз вы проснулись, сейчас мы идём в ванную. Моем ручки, умываемся, — командую, отлично выполняя роль отца-мизофоба.