Негромкий звук послышался из дальнего угла, как будто чихнула кошка. Торвальд Лоренцо огляделся недоумённо, не сразу увидел в полумраке комнаты колыбельку под кисейным пологом. Она качнулась, и громкий требовательный крик ворвался в тишину. Пришедшей в мир новый человек заявил о себе решительно, со всей неукротимостью жажды жизни.

— Боги всесильные! — ахнул великий инквизитор. — А там ещё кто?

Метнулся к колыбельке, наклонился; неловко, трепетно, вымеряя движения, взял на руки ребёнка, такого же темноволосого, как и первый. Почувствовав тепло широких отцовских ладоней, дитя замолчало, нахмурило бровки, будто бы могло видеть молочными своими серо-голубыми глазками, кто держит его, покачивает бережно.

— Боги всесильные! — прошептал инквизитор, не смея поверить их щедрости.

— Твоя дочка, — отозвалась Гаркана и добавила с торжеством победителя: — Я же говорила: в моём роду рождались только девочки!

— Кронос Всевышний! — Только и мог сказать правитель страны, все слова растерял, лишь переводил взгляд с сына на дочь, смотрел на счастливую жену и улыбался.

Замолчавшая было девочка завозилась у него на руках, открыла беззубый ротик и заорала настырно, сердито.

— Дай её мне, — попросила Гаркана, — покормлю странницу, трудный путь прошла. А ты сыночка возьми, уснул, сердечко моё.

Он бережно передал ей дочку, взял мальчика, уложил в колыбельку, шагнул в другую комнату и прокричал в открытое окно:

— Вина и еды всей столице! Без меры! Каторжан от работы на день освободить! Кто не за смертоубийство и разбой наказан, на волю отпустить! Пусть Кроноса молят о здоровье моих наследников!

Гул ликования поднялся внизу, народ обнимался и пускался в пляс, суля наместнику Кроноса, супруге его и детям жить вечно. Гаркана тихо смеялась, новорожденная девочка сосредоточенно сопела у материнской груди, а в щёлку двери, засунув в рот палец, с восторгом подглядывал за ними бес Потанька.

— Так, Валерия, пиши далее! — Ливий прошёлся по комнате, подошёл к открытому окну, огладил бороду, посмотрел вдаль. — Шлём вам низкий поклон и милости просим на праздник Купальницы!

— А не лучше ли к окончанию сенокоса их позвать? — спросила Валерия. — Как сено уберут, на три дня веселья будет, а Купальница-то что, день всего.

— Туда тоже позовём, — не возражал супруг, — чего все праздники в один мешать? Погоди, — опомнился он, — дожин ещё не скоро! Что, Демира до той поры не воротится?

— Не воротится, — уверила Валерия.

— Так и будет подле него сидеть? — Свёл недовольно светлые брови министр и обречённо вздохнул, прекрасно зная ответ.

— И с места не стронется! — Валерия погладила круглый живот под складками платья. — Новый народ созидать будут, расу бессмертных.

— Да простых смертных! — с досадой поправил Ливий. — Лишились они чудесного дара и ума лишились! Одной любовью живут! А мы тут разгребаем за них!

— Да полно тебе! Справляемся же, хвала богам, — утешила Валерия, — не просто, да. Но не труднее, чем оборону в лютой зиме держать! Поля засеяли, колосятся густо, добрый урожай ожидается.

— А каким королём мог быть последний из Сов! — вздохнул с сожалением Ливий и покачал головой. — Пиши далее, — велел. — С поклоном к вам, исполняющий обязанности государя Руаны.

— Так я зачин письма с поклона завела! — возразила Валерия.

— Так полагается! — напомнил исполняющий. — Шея не переломится, два раза поклониться! Теперь пиши такое же Арии и Феанору!

— Сам пиши! — парировала супружница, повела плечами, потянулась, распрямляя затекшую спину. — Пристроил тут писарем даром!

— Не даром! — Ливий запустил руку под полу кафтана, достал большое полосатое яблоко и положил перед Валерией.

Она восхищённо ахнула, взяла, провела пальцем по крепкой восковой кожице, вдохнула тонкий аромат.

— Откуда диво такое? Не наспели же ещё! С той осени сохранилось? В какой чудесной кладовочке?

— Места знать надо! — рассмеялся он. — Так что, сторговались? Тогда пиши далее!

Феанор, получив с голубиной почтой послание, пошёл искать Арию.

Отстранилась она последнее время, молчаливой стала, задумчивой. Намедни на тёплые рифы ходили рыбачить, там и заночевали. Ночью костры палили, моряцкие песни пели, жарили рыбу на вертеле, пускали по воде масляные фонарики. Раньше такая забава заняла бы царицу, до утра бы веселилась, а теперь притихшая сидела, вина не пила, глядела, как медленно гаснут в волнах огоньки лампад. И как с рыбалки вернулись, не поменялась. Спать рано ложилась, до ласк равнодушной стала, прижималась к нему крепко, обнимала и затихала до утра. Не знал, что и подумать государь острова.

Затея поехать в Руану на праздник Купальницы обрадует государыню. Тоскует по родным местам Ария, по Демире, по дядьке, оттого и печальна.

Феанор нашёл её на берегу, у жертвенника Дагону. Она сидела на камне, смотрела, как мерно катит море к берегу волну за волной. Чайки низко летали над водой, вылавливали мелких рыбок. Солнце отражалось в синей глянцевой ряби, тёплым выдался день.

— Ты здесь, душа моя? — Феанор присел рядом, обнял её нерешительно.

Она подняла голову, задумчивость туманила её взгляд.

— Случилось что?

— Нет, милая, известия из дому, — он развернул пергамент послания, показал. — Руанцы зовут на Купальницу погулять. Поедем?

— Отчего же не поехать? — Ария положила голову ему на плечо, смотрела в морскую даль. — Поедем.

Замолчали. Феанор не знал, что сказать, и она ни о чём не спрашивала.

— Пойдём домой? — предложил он. — Плохое это место, Ария. Не надо сюда ходить.

— Да, — согласилась она, — но мне здесь нравится. И тянет сюда, — призналась. — Но ты прав, — согласилась, — место худое.

Встала, повернулась к нему, и разглядел Феанор, что похудела за последние дни юная государыня, тоньше очертились скулы, голубоватые тени залегли под глазами.

— Что с тобой, Ария, что? — вскричал он, всерьёз испугавшись. — Не хворь ли какая приключилась? Ты на себя не похожа! Давай, к жрецам сходим, они-то знают!

— Я ходила к жрецам, Феанор, — вымученно улыбнулась она.

— И что? — Он схватил её за плечи, вглядываясь в чёрные глаза, пугаясь, что не видит в них привычного света. — Что жрецы сказали? Это хворь? Колдовство? Проклятие?

— Нет, Феанор! — простонала она горестно. — Я не больна и не проклята! Я лунное дитя, и в этом всё!

— Что — всё? — не понял он. — Лунное дитя, чудо моё! Что с тобой не так? — Потянулся к ней, но она отстранила его руки.

— Всё не так! — воскликнула с безнадёжным отчаянием. Отважилась посмотреть ему в глаза, и остро кольнуло в сердце, когда увидела в них страх и боль. — Нельзя нам быть вместе, Феанор! — Она хотела придать должной твёрдости голосу, а не смогла, горло сжало, слёзы из глаз брызнули.

— Почему? Кто сказал? — Он схватил её за плечи, наклонился, вглядываясь в искажённые мукой любимые черты.

— Жрецы! — Она договорить не успела, он рукой махнул, рассмеялся облегчённо.

— Да медуз им в штаны, жрецам этим! Совсем распоясались с богами своими! Схожу к ним нынче вечером, мозги вправлю! — пообещал сердито.

— Да не то жрецы сказали! — закончила Ария. — А что придёт мне срок матерью стать, как всякой женщине!

— Не сейчас же! — успокоил Феанор. — Берегу тебя, ведь знаешь. Мы молоды, успеем ещё родить наследников. Ты потому так печальна? — проговорил он сочувственно, протянул руку, отирая слезинки с её щёк, привлёк её к себе, и опять она отстранилась.

— Поэтому, Феанор! — призналась. — Придёт время моему материнству, а кого я рожу тебе? Нового Дагона?

— Почему Дагона? — Он нахмурил лоб, силясь понять. — Это тебе жрецы наговорили?

— Я сама знаю! — вскричала она и закрыла лицо, давясь рыданиями. — У меня жабры, Феанор, под лопатками! Они заросли кожей, но я знаю, что они там! И меня тянет к морю! К этому проклятому месту тянет! Кого я рожу тебе, какого наследника? Полурыбу-получеловека? — Ария подняла голову и закончила решительно: — Расстанемся, Феанор. Ты найдёшь себе хорошую жену, земную женщину, она родит тебе много здоровых детей.