— К нам брать не будем? — спросил хозяйственный Белян.

— Так нет доброго зерна, шелуха одна! — развёл Булат руками. — И так обрыганов в отряде хватает! — кивнул презрительно в сторону берега, куда брёл спотыкающийся, кашляющий Милан.

— А с этим выкидышем чё делать? — Ярём показал на валяющееся у дровяных козел скрюченное тело. — Начальница ободрать грозилась!

— Да не будет, — фыркнул Булат, — натешилась уже. Сходи, придуши его, Ярёмка.

— Дак начальница не велела! — возразил одноглазый.

— Иди, она не спохватится! — подбодрил его меньшой брат. — А спохватится, скажешь, я разрешил.

Ярём пожал плечами, встал и пошёл к сараю.

Начальница и не спохватилась. Вернулась умытая, в рубахе Халзана. Средний брат молча прошёл туда, где пожитки были сложены, отыскал свой мешок, достал чистую рубаху, надел.

— Собирайтесь, — велела Демира соратникам, — домой поедем. Вы, — обратилась к освобождённым, — ступайте с миром. Еды и воды вам дадут, дорога вон там, через брод, потом гору обойдёте, мимо сожжёной деревни, дальше разберётесь. Ступайте на все четыре. Не попадайтесь солдатам, — уронила сухое напутствие.

— Нам некуда идти, — осмелился сказать немолодой мужик с серым тусклым взглядом больных глаз.

— Это не моя забота, — равнодушно ответила командующая. — Ваша судьба в ваших руках.

Разбойники разобрали мешки и зашагали к месту стоянки, где ожидал их с табуном коней Мирон. Когда поднялись на изломанный хребет горы, обернулась атаманша. И все обернулись. Позади осталась засыпанная камнями река с мёртвыми телами на берегу, опалённая земля и опустевшие хижины старателей, с безмолвным упрёком взирающие на разрушителей сквозь пустые глазницы узких окон. Демира шагнула к обрыву и встала на самой кромке. Далер видел торжество в её глазах, безжалостных, горящих ледяным чёрным огнём. Она была невероятно, невыразимо прекрасна сейчас, неумолимая богиня смерти, не знающая пощады, обращающая скалы в груду камней, а землю в пепел. Розовый подтёк недосмытой крови засох на её шее, спускался полосой под полотно рубахи грозным напоминанием о её безжалостной силе.

Разбойники смотрели на неё, околдованные этой силой и нестерпимой, пронзительной, потусторонней красотой. Так смотрят не на бесплотного идола, так взирают на живого бога, с обожанием и благоговейным страхом, зная его способность карать и миловать.

Лишь на всадников её апокалипсиса, на её карающих дланей — правую и левую, на Булата и Халзана не действовали её чары, потому что она была их частью, а они были частями её. Друг в друга проросшие, единые и неделимые.

— Здесь больше ничего нет, — проговорил Халзан, — идём.

Демира кивнула.

— Шагай! — Булат поддал коленом под зад связанному Огрызку, подталкивая его вперёд.

На другой день, как выехали на перекрестье дорог, Огрызка отпустили.

— Если загнёшься в пути, я не заплачу, — проговорила напоследок Демира, — но лучше бы тебе дойти до государя и рассказать обо всём, что видел. Правила игры прежние, — напомнила с сухой усмешкой, — ещё раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу. Пошёл.

Огрызок побрёл, спотыкаясь и мелко тряся головой. Разбойники дождались, пока он скроется с глаз и продолжили путь через лес.

— Дотопает, — сказал Булат, поравнявшись с Демирой. — Говно не тонет.

— Не сомневаюсь, — ответила она, — эта падаль живучая.

Последние поминки по атаману

Демира видела, как растравила жажду разбойников малая кровь после долгого зимнего бездействия. Влекомые ею, они мчали в форт быстро и молча, иссушаясь всё больше, и лишь день передохнули, осознали увиденное, а на следующий возроптали, и первым был Силан.

У него хватило ума поговорить с командующей с глазу на глаз. Она за ворота вышла, тесно ей было в крепости. Она хотела выждать ещё день всего, пусть лучше отдохнут кони, но Силан дал понять, что не будет этого дня, у ожидания наступил предел. Он увидел, куда пошла атаманша, последовал за нею, схватил за руку и, жадно заглядывая в глаза, выдохнул:

— Когда?

Он хотел схватки с её лучшими воинами, победы и её, как самый дорогой и желанный приз. Как договаривались в начале зимы.

— Зачем? — вопросом на вопрос ответила Демира.

И он вдруг понял, что сказать ему нечего.

— Это безумие, Силан, — тихо проговорила командующая, — они убьют тебя. Или один, или другой. У тебя нет шансов.

Он мотнул головой, хотел возразить, но она вскинула руку, призывая его молчать и слушать.

— Разве ты не видишь? — спросила. — Ради меня они перевернут всю землю!

— Я тоже! — прохрипел он.

— Нет, — с сожалением вздохнула Демира. — Ты бесстрашный и сильный воин, но у тебя нет той силы, что есть у них, потому что они мои ближники и охранители, пограничные волки земли моей. Они разорвут тебя, и рухнет всё. Нельзя допустить, чтобы братья-волки перегрызлись из-за волчицы.

— Но что тогда получу я? Что получат остальные? — воскликнул Силан. — Ты сказала тогда: потом ваше всё! Что?

— Идём. — Демира решительно потянула его за собой в открытые ворота. — Ты спросил тогда при всех, и отвечать я при всех буду.

Она кликнула общий сбор, и дождавшись построения армии на переднем дворе, дала слово Силану, и он напомнил о том её обещании. И разбойники поддакивали, говоря, что прав товарищ, на руднике атаманша свои счёты сводила, а они не тешились битвой, не поили кровью клинки, не брали трофеев.

— Берите! — Демира повела рукой, указывая направление за воротами. — Город ждёт вас!

Они замолчали, не смея поверить в услышанное, и она повторила.

— Кирхук ждёт вас — своих настоящих хозяев. Войдите в его ворота, убейте захватчиков и верните город себе. Или, — усмехнулась тонко, — не сможете?

— Сможем! — выкрикнул Силан, исполнившись вмиг непоколебимой веры, и остальные подхватили.

Точно откровение снизошло на внезаконных. Всё стало понятным и выполнимым. Они войдут в Кирхук. Они убьют тех, кто убил их атамана и их женщин. Они возьмут не числом, но силой, вскормленной абсолютным правом и правдой. За ту ночь, когда уплывали с мёртвым атаманом в лодке, лишённые мудрой направляющей руки, растерянные, раненые. За тот день, когда узнали, что никогда больше не обнимут любимых подруг.

Она, правящая ими по последней воле командира, призывает вернуть утраченное. Так просто.

— Ночью выступаем, — сказала Демира и почувствовала на своём плече руку Халзана, как было всегда, перехватила беспечный взгляд Булата, и он подмигнул ей.

— Это ваш город, — повторила атаманша, — и всё, что в городе, ваше по праву победителей. Жители дадут вам всё сами, всё что захотите. Ничего — ни медной монеты, ни деревянной ложки, ни полотняной портянки вы не отнимите насильно. И ни одну женщину не возьмёте против её воли. Они сами придут на ваши ложа, наряженные в лучшие одежды и отдадут вам все свои прелести. Потому что всегда выбирают сильнейших и правых. Так устроен мир. Если я узнаю о мародёрстве или насилии, казню собственноручно перед лицом всего города, — пригрозила спокойно. — Разойтись! — приказала. — И отдыхать дотемна.

И опять разбойники кричали здравицы и верили ей отчаянно, безумно и несомненно. А больше ничего не нужно было.

И на этой вере в невозможное город был взят с минимальными потерями. Перед выступлением Демира развернула карту и распределила атакующие позиции. С озера под началом Булата вошёл малый отряд, чьей задачей стояло быстрое и бесшумное снятие караульных. Атаманша не ошиблась, взяв в союзники время и зимнее бездействие банды. Расслабились за долгие холодные месяцы государевы солдаты, охраняли город кое-как, пьянствовали, не сомневались в собственной безопасности. Думали, что мертвы мятежники, перетравлены. О налёте на рудник знать не могли, не скоро придёт в город худая весть. А теперь уже и не к тем придёт.

Булат и Бардаш отворили ворота, и под громовой приказ атаманши: «Не щадить никого! Убейте их всех!» бешеная стая хлынула в город, сметая врагов, вселяя ужас в их подлые души, ибо смертный час пробил, и ничто не могло укрыть их от возмездия. Пылал огонь, звенели клинки, лилась кровь, хрипели в агонии умирающие. Кричали бегущие женщины, спешили спрятать детей, молились глухим богам немощные старцы, и над этим хаосом царила она, Демира, воплощение мести и справедливости. Она очищала этот город от скверны, заливая его улицы кровью. Очищала руками своих воинов, не вынимая из ножен меч. Войдя в город, она поднялась на смотровую площадку и стояла там, взирая на бойню, кривя бледные губы в зловещей усмешке.