— Меня возьми, атаман! — Из толпы выбежал парень в обшитой козьим мехом шапке. — Корову последнюю у нас забрали псы государевы! Матка с сестрёнкой в ту зиму хворы были, не выжили на тюре без молока!

— И меня возьми! — выступил юноша, совсем подросток. — Я сосед евонный! Братов моих старших угнали на постройку стены вокруг столицы да заморили тяжёлым трудом! Так спешили отстроиться, что людей не считали!

— И меня!

— И я пойду!

— И мы с братом! — летели отовсюду крики.

Хрюша переглянулся с Халзаном, усмехнулся одобрительно. Перехватил взгляд Демиры. Она подмигнула и поклонилась в пояс:

— Благодарствую за подарок, атаман! Лучше и пожелать нельзя!

Тот весенний день положил начало народному бунту, охватившему северное приграничье Киммерии. Всё мужское население Кирхука, не считая стариков и мальцов, встало под начало Хрюши и его братьев. По совести разделил атаман разбойничью казну меж соратниками, часть монет на дело пустили: наковали мечей, за немыслимо быстрый срок обнесли город высокой стеной из тесовых брёвен.

Озимь взошла богато, и яровые хорошо поднялись, добрый урожай ожидался в этот год. Городские запасы совсем оскудели, подчистую обирал людей государь, да выручили крестьяне с окрестных деревень, навезли муки, крупы и прочей снеди, что припрятывали, ведя разговоры, как бы дерзнуть против воли правителя пойти, хозяевами стать на своей же земле, да дальше слов не шло, духу не хватало. А когда отыскались те, кто ничего не боялся, поспешили навстречу, щедро делясь накопленным, радуясь, что помогают.

Охота и рыбалка кормили город, отпала нужда считать каждую рыбку и зайца, отсылая в столицу! Скотину и птицу на государев стол забивать не надо, так в достатке стало и с молоком, и с яйцами. Весело шумела городская маслобойка, бабы варили сыр, а жаркими летними ночами млели в хмельных объятиях атамановых воинов. Сытно, раздольно жилось городу в то лето.

Главарь разбойников и подруга его всюду вместе ходили, не стесняясь ничьих взглядов и толков. По полдня проводили в лесу, радуясь красе природы и друг другу, в ставку наведывались, любились в памятной атамановой комнатке. Сидели на крыльце, пили ячменное пиво, гадали по звёздам. Обрывали первую землянику, кидались шишками, радовались как дети каждому дню.

Трижды высылал государь отряды, да все вчистую разбивались на городских дорогах. Хрюшины соглядатаи из окрестных деревень днём и ночью в лесах караулили, и к осени обрёл Кирхук славу неприступной мятежной крепости. Считанные дни оставались до сбора урожая, к осени замышлял атаман выступить всем войском на столицу. Просиживал вечерами с братьями и Демирой над картой, выстраивая план наступления, да упредил его Аль Магруф, в последние дни жнивня месяца ударив по городу бунтарей многочисленной армией.

Зубр

В тот памятный осенний вечер Хрюша сидел за столом у открытого окна. Ерошил в раздумье густые кудри, разглядывая перекрестия дорог на развёрнутой карте. Демира, босая, в исподней рубашке, стояла, прислонившись щекой к нагретому солнцем ставню, и смотрела в темноту.

— Ветерок хладный, не застудись, — сказал атаман, не отрываясь от чертежа.

— Я не мёрзну, — отозвалась Демира, — а спать ляжем, прикрою. Ты за что нынче Булатку распекал? — вспомнила вдруг.

— А ты не знаешь ещё? — Хрюша поднял голову, посмотрел на неё. — Троих баб измудрился обрюхатить! Троих, Демира!

— Ну, удалой! — рассмеялась она. — Покуражился на славу! Раздолье ему тут! И как теперь быть? Не разорваться же на троих?

— Вот и он так сказал! — вздохнул атаман. — «Мне что, разорваться, что ли?»

— А бабы?

— А бабы довольны! Он же каждую привечает, то работёнку какую справит, то подарунок принесёт.

— А разродятся, будет для всех отец-молодец? — Демира подошла к атаману, легонько погладила по закаменевшим плечам, снимая усталость.

— Выходит, так, — ответил Хрюша, — теперь-то что… Сделано уже!

— А Халзан один. — Ласковые ладони девушки спустились с его плеч на грудь, она потянулась вперёд, коснулась губами его виска.

Так исстрадалась сердцем, что подобно бескрайнему морю, щедра была на ласки, отдавая своё тепло и принимая его нежность. Когда вдвоём оставались, льнула к атаману, будто расставались надолго и только увиделись после разлуки. Просто так рядом не сидела, непременно обнимет, погладит, поцелует. Глубоко трогала Хрюшу искренность её чувств, и, всякий день проживая, благодарил он богов за встречу с Демирой.

— Халзан потому один, что тебя любит, — честно сказал он.

— Я знаю, — ответила Демира, — но я с тобой.

— Сердцу не прикажешь, — согласился Хрюша, перехватил её ладони, нежно сжал в своих, — это его выбор.

— Пойдём спать, — позвала она, подошла к кровати, наклонилась, взбивая подушку.

Хрюша потянулся, расправляя плечи, встал, шагнул к Демире, обнял её.

— А я тоже хочу, чтобы у нас были дети, — сознался смущённо.

— Сейчас? — фыркнула она. — Пока я вот так стою?

Атаман легонько толкнул её, роняя животом в подушки.

— А хоть бы и сейчас! — прошептал в ухо.

Демира хихикнула, перевернулась на спину. Чувствуя, как привычное возбуждение охватывает от близости его сильного тела, лишь вздохнула.

— Ох, Хрюша! Глаза бы на энту посудину не глядели! — сморщилась, показав на стоявшую на сундуке склянку с порошком, что дал ей Барсук. — Но как впускать детей в мир, полный зла и горя? Нет, милый, покуда голову Аль Магруфа саморучно на заборный кол не надену, буду глотать эту дрянь! — заявила решительно. — А вот когда очистим землю от мерзоты всей, изволь, хоть кажный год рожать стану!

— А силёнок хватит, кажный год-то? — расхохотался Хрюша, запуская руки под тонкое полотно её рубашки.

Демира притянула его к себе, поцеловала горячо и уверила:

— Хватит! И ещё останется!

Пожалел атаман, что про детей ей сказал. Обмолвилась она как-то, что порошок противородный нельзя долго пить. Упредил лекарь, что на всю жизнь можно неплодной остаться. А нынче время вон какое лихое. Демире довершить месть нужно, поквитаться сполна. Никак нельзя сейчас дитя зачинать. А он напомнил ей о том, что и так тяготило.

Она в ту ночь отдавалась ему особенно жарко, всецело, неистово. А после не отпускала, оплела руками и ногами, притянула к себе.

«Как в последний раз», — подумал Хрюша и испугался своих мыслей, погнал их прочь.

— Демира, я тяжёлый. — Он отстраниться хотел, а она лишь крепче к нему прижалась.

— Нет, — прошептала едва слышно, — засыпай…

— Да не уснём мы так! — рассмеялся атаман.

Перевернулся, потащил за собой Демиру, что она на нём теперь оказалась, откинул прядь волос с её лица, вгляделся в глубокую темень глаз.

— Что тебя тревожит? Скажи!

— Ничего, милый! — прошептала она и засмеялась дурашливо, зарываясь носом в его бороду. — Просто жизнь коротка, и я радуюсь близости с тобой!

И опять холодок пробежал по спине атамана. Точно худое пророчество услышал.

— Спи, ласточка, — сказал, огладил её плечи, — утро вечера мудренее. Пройдёт ночь, унесёт тревогу.

Демира никогда с ним не спорила, слушала, как сильного и мудрого учителя. Яростная в битвах, бешеная в погонях, не признающая над собой никаких королей и богов, атаману она подчинялась беспрекословно, с тихой радостью. Её доверие бесконечно трогало Хрюшу, и любил он её безумно, жизни без неё не представляя.

Она подлезла ему под руку, как всегда делала, улеглась удобно. Коснулась губами его обнажённой груди — на поцелуи не скупилась, где достанет, там и поцелует. И всё просто у неё выходило, как и должно быть.

— Спи, ласточка, спи, — повторил атаман, крепче прижимая её к себе.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Хрюша, — отозвался он, прекрасно понимая вопрос.

— Нет, — пояснила Демира, — по-настоящему — как?

— Хрюша меня зовут, — подтвердил он, — спи, милая.

Она сонно зашептала молитву, благодаря Солнце за прожитый день и прося нового рассвета, потом задремала.