Серая перепёлка порскнула под ноги, запрыгала, волоча крыло и отчаянно крича. От гнезда уводила. Демира улыбнулась, пошла левее, сожалея, что потревожила птичку-мать.

Суслик вынырнул из норки, встал столбиком, сложив лапки. Всюду кипела жизнь.

Над полем, твинькая, низко пролетели ласточки. К дождю.

Солнце светило ярко, но ветер уже гнал из-за леса засидевшиеся в безделье толстые серые тучи. Растреплет их, прогоняя скуку, и обрушит на деревню весёлую летнюю грозу. Побегут босиком по лужам мальчишки, выскочат из домов заполошные бабы, спеша утащить в дом сохнущее бельё. Омоется зелень деревьев, радостно раскроются чашечки полевых цветов, и через весь небосвод от края и до края изогнётся расписным коромыслом радуга.

— Она прекрасна! Подарок, достойный государя!

Демира вздрогнула, просыпаясь. Вскинула руку, провела по глазам, отряхивая остатки сна, той, прошлой жизни, утерянной безвозвратно.

У кровати стоял высокий грузный мужчина в алой шёлковой рубахе, опоясанный дорогой перевязью, расшитой разноцветными каменьями. Щурил карие глаза, плавил жаром голодной плоти, оглядывая новую наложницу. Кривил толстые мокрые губы в сладострастной ухмылке, подрагивал заросшими чёрным волосом ноздрями, хватая воздух в жадном нетерпении.

— Диво, как хороша! — заключил, причмокнув сальным ртом, расстегнул перевязь и бросил на ковёр.

— Иди ко мне, сладенькая! Потешимся вволю!

Горячие потные ладони схватили Демиру за плечи, потянули к себе. Она успела скользнуть пальцами под подушку, вытащить заточенную пряжку и зажать в кулаке.

— Медок гречишный! — пробормотал правитель, стиснул её грудь, лизнул шею, ожёг змеиным жалом жирного языка.

Через тонкое полотно рубашки она почувствовала сырость его червей-пальцев, запах его похоти, смешанной с жасминовым и сандаловым маслами, и содрогнулась, не в силах сдержать себя.

— Сейчас потешимся, сейчас, — загоготал довольный Аль Магруф, приняв дрожь её отвращения за дрожь желания, — медковенькая моя!

— Любишь медок? — спросила Демира, удерживая на губах призрачную улыбку.

Не разглядел государь за пеленой вожделения чёрной ярости в её глазах, переглотнул тяжело, опустил липкую пятерню на её бедро, задирая подол белой рубашки.

— Люблю! — прохрипел в предвкушении. Капля жёлтой слюны сорвалась с его губ, упала Демире на грудь.

— Люби и холодок! — отчеканила она и ударила резко, внезапно.

Всё бы получилось, но Аль Маргуф привстал, чтобы штаны сбросить, подался назад, и ей не хватило расстояния, не дотянулась! Лишь чиркнула по бычьей шее, а перерезать сонную жилу не успела! Кровь потекла из царапины, вскрикнул правитель, отшатнулся, но разом овладел собой, выругался, ткнул пятернёй в грудь Демире, отшвырнул её.

Дверь открылась, в комнату вбежали солдаты. Демира поняла, что битва проиграна, но лишь крепче сжала в пальцах пряжку от сапога и бросилась на врага, надеясь подороже продать свою жизнь. Взмахнула рукой, зацепила его по рукаву алой, цвета крови, рубахи, прорезала ткань, но не достала до тела. Охранители Аль Магруфа схватили её, вывернули запястья. Каменный кулак молотом опустился на голову, и, падая в беспамятство, она услышала:

— Покажите этой девке, что значит — поднять руку на государя! Но не до смерти! Живой оставьте

В назидание непокорным

Громкий хохот пьяных глоток вернул пленнице сознание. Она почувствовала спиной холод твёрдой поверхности, застонала от боли в разбитой голове и заброшенных вверх руках, крепко связанных за локти. Опустила взгляд вниз и поняла, отчего ей так холодно.

Она лежала голая на трапезном столе казармы, вокруг стояли солдаты, похлёбывали вино, бранились, гоготали, толкали друг друга в грудь, споря, кто возьмёт её первым.

Догадались разрешить спор древним обычаем — побросали в шапку кусочки пергамента. Все были пусты, и лишь на одном значилась метка счастливчика — нарисованный углём крест.

И вот избран самый удачливый — здоровенный, наголо бритый мужик с золотыми колечками в мясистом ухе. Он, посмеиваясь, показал собранию помеченную бумажку, расстегнул перевязь, а дружки смеялись, подначивали.

— Не промахнись, Рамир!

— Не погни уд, замок ломая!

— Государем побрезговала, так солдат её на славу угостит!

Демира дёрнулась в отчаянной попытке вырваться, но твёрдые руки прижали её к столу, согнули ноги в коленях, развели в стороны.

— Лежать и не петюкать, шлюха! — проревел ей в лицо хриплый пьяный голос.

В нос ударила вонь грязного рта и прокисшего пива.

— Огонь Солнца сожжёт вас! — прокричала Демира. — Тяжёлой смертью умрёте, не успев увидеть детей и внуков!

Бессильная защитить себя, она могла лишь слать проклятия насильникам.

Издевательский хохот оглушил её, тонким звоном отозвался в голове.

— Чего ты тянешь, Рамир? — Донеслось издалека нетерпеливое. — Не томи! Бери её и отваливай! Мы все ждём своей очереди!

— Погоди, дай налюбуюсь вратами рая! — гоготнул счастливчик, заглядывая меж ног пленнице. — Ну, чисто роза! — заключил, довольный увиденным.

— Будь ты проклят, да ослепнут очи твои бесстыжие! — прорыдала Демира, уже не чувствуя холода за стыдом и отвращением. Умереть бы сей же час! Пусть бы били, душили, резали, хоть на куски рвали, только не позор, не бесчестие!

Грубые пальцы стиснули её грудь, татуировкой расписанную, и над собой она увидела другого солдата. Красный, вспотевший от вожделения, ощеривший в плотоядной ухмылке кривые жёлтые зубы, он не стал дожидаться своей очереди. Суетливо стащил штаны, зажал в волосатой пятерне короткий толстый член и затряс рукой.

Демира застонала от боли: шершавые пальцы схватили её за сосок и стиснули так, будто хотели оторвать. Она зажмурилась, чтобы не видеть перекошенной скотским удовольствием морды солдата, и вдруг горячая струя брызнула ей в лицо, густая жидкость потекла по губам, по подбородку. Резкий запах полежавшей на солнце рыбы забил ей ноздри, гортань стиснуло, и она едва успела повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться рвотой.

Она ничего не пила и не ела уже несколько часов, нечем было и облегчиться, желудочным соком стошнило. Демира закашлялась, давясь слезами и сухими спазмами, такими сильными, что казалось, её вывернет сейчас наизнанку.

— Что, долюбовался на розу, Рамир? — веселилась солдатня. — Вон, тошнит её уж от твоей любви! Стоян, гляди-ка, и ждать не стал, сам опростался!

— Ну, боги в помощь! — благословился Рамир, и точно раскалённый кол вошёл в тело Демиры.

Она дёрнула головой, крик застрял в горле, боль не дала вздохнуть, отняла голос, и новая волна огня хлынула, заливая её до пояса, и ещё одна, и ещё.

Тяжёлое, мокрое от пота тело упало на неё, придавило, вцепилось в волосы. Другая ладонь зажала ей рот, и опять её стошнило, теперь зелёным, вонючая желчь потекла через пальцы насильника. Он ударил её по лицу и вжался в неё с такой силой, точно хотел разорвать изнутри.

Взвыл от наслаждения, подался назад, качнулся вперёд и затрясся в сладкой судороге, едва не задавив её своей тушей.

— Хорош пановать! — завопил истомлённый ожиданием толстопузый кривоногий солдат. — Сделал дело, слезай с тела! — и оттащил разомлевшего Рамира в сторону.

Жгучая боль утихла на миг, Демира чувствовала только, как горяча кровь, натекшая под неё лужей, а потом её колени ухватили другие руки, развели в стороны, и опять раскалённая пила заходила меж бедёр.

Это продолжалось бесконечно. Солдаты сменяли друг друга, брали её, не брезговали марать свои чресла. Хохотали, отирая окровавленные члены, показывали друг другу красные ладони, точно проходили ритуал первой охоты. Она теряла сознание, приходила в себя, кричала, слала проклятия, её били по лицу, щипали за грудь, выкручивали соски, кусали.

— Открой рот! Рот открой, шлюха! Тебе говорю, глухая дура! Открой рот!

С трудом она разлепила опухшие свинцовые веки. Тело ниже пояса горело, точно её колесом телеги переехали. Ног она не чувствовала, будто топором отсекли, а поднять голову, посмотреть, целы ли, не могла. Перед глазами маячило что-то большое, красное, воняющее застарелой мочой. Голова кружилась, и Демира не понимала, чего от неё хотят, что ещё задумали.