— Не зуди, обгадит, заплачу, — обнадёжил Ливий, однако взял с сундука старую, рваную, но чистую рубаху, сложил вчетверо и ловко подсунул под бёдра девушки.

— На спину переверни её, — потребовал лекарь, — погляжу нутро у ей. Хивря, полей, — велел хозяйке, — руки помыть надобно.

— Чё, в поле работал, что тебе их мыть-то? — хихикнул вор. — Белоручка!

— Помалкивай! — отрезал Барсук.

Засучил рукава, достал из сундучка кусок мыльного корня, растрепал его, потёр пальцы и склонился над тазом, подставляя ладони под струю воды.

Ливий снова захихикал. Забавляло его глядеть на руки лекаря — чистые, белые, точно у девицы, с ровно подстриженными розовыми ногтями.

— Ноги ей согни в коленках, — велел Барсук, — и к животу подтяни, будто еть собираешься! А ты, Хивря, встань здесь, — приказал хозяйке, — и свети фонарём вот сюда!

Ливий посерьёзнел, осторожно согнул в коленях ноги девушки, стараясь не глядеть на залитый кровью низ её живота.

— Да крепче держи, чтоб пяткой в харю тебе не заехала! — добавил Барсук.

— Да она ж без памяти! — пробормотал вор.

— Она всё чувствует, — возразил лекарь, — она сейчас в купели ослепительной, совершенной боли, которая хорошо прочищает сознание. И, если я смогу вернуть к жизни эту девку, ей всё будет нипочём! Никаких краёв и границ впредь не убоится. Она сможет всё. Если, конечно, выживет.

Он наклонился, осторожно раскрыл её лоно, оглядел и медленно ввёл в неё свои длинные, старательно намытые пальцы. Другую руку положил болезной на живот, нажал сильно и с мокрым чвяком выплеснул из её чрева лужицу светлой, жидкой крови.

Ливий почувствовал острый железный запах и уткнул нос в рукав рубахи, гася поднявшуюся в груди тошноту. Меж ног страдалицы он и так старался не глядеть, а теперь и вовсе глаза закрыл. Девушка лежала неподвижно, не стонала, не открывала глаз.

Лекарь ещё пошарил в нутре бедняжки, похмыкал, покивал головой и изрёк непонятное:

— Цела матка-то, тока стенка колидора порвана, зашью, и будет жить твоя девка.

— Чё-о? — протянул Ливий и переглянулся с хозяйкой.

— Зашью, сказал, — пояснила она, — твоей девке дырку. Чтоб, значится, больше никто с ней такого худа не сотворил никогда.

— Дурила, — снисходительно фыркнул дохтур, — открой сундучок мой, а то у меня руки чистые.

— Ополоумел совсем Барсук, ага, — согласно кивнула хозяйка, глядя на измазанные кровью руки лекаря.

— Чистые! — зашёлся смехом Ливий. — Ажно сияют!

— Я долго ждать буду? — рявкнул Барсук. — Сундук открой!

Хозяйка вздрогнула, ойкнула напуганно, открыла крышечку сундука, выложенного внутри плотной выбеленной тканью.

— Он ту тряпицу подай мне! — указал лекарь.

Она молча протянула ему маленький полотняный свёрток. Барсук ловко развернул его кончиками пальцев, умудрившись ткани не замарать, достал длинную иглу с тонкой воловьей жилой вместо нити.

— Ой, погоди, изувер! — не выдержал Ливий. — Дай винишка глотну, а то пол под ногами плывёт!

— Держи её крепче, неженка! — усмехнулся лекарь. — Кровь остановить дай боги, и жить твоя девка будет, сам потом не нарадуешься!

— Да меня на верёвке на неё не затащишь! — горячо уверил его вор.

— Говори-говори! Как оклемается, так сам не слезешь!

— Да она ж страшна как война! — хмыкнул Ливий, старательно глядя в стену.

— Нос сломанный срастётся, синяки с лица уйдут, и такая красота получится, глаз не оторвать! — посулил лекарь. — Неспроста ж её всю цветами-то расписали!

— Я шибко-то не разглядывал рисунки на ей, не до того было, — ответил Ливий.

У него уж шея затекла, но повернуть голову не решался. Не дай боги углядеть, куда там ей тыкал этой длинной иглою Барсук! Раз такое увидишь, ни на какую бабу ни в жисть больше не встанет. Да кошмары замучают так, что забудешь, как и спать-то ночами.

А вот Хивря сопела сосредоточенно, наблюдая, чего охальник-дохтур вытворяет. И вдруг всхлипнула, затряслась в тихом плаче, закачался фонарь в её руке.

— Эдак и донечку мою единственную, старшенькую, спасти можно было, кабы знавала я тогда тебя, Барсучок! — запричитала Хивря. — Померла моя Жданечка опосля родов, кровью изошла, сердешная, а так зашил бы ты ей порватую жилочку, жила бы моя девочка! Внучика оставила мне, солнышко, отрадушку...

— Фонарь держи! — прикрикнул на неё лекарь. — Теперь-то чего рыдать?! Всё! — сказал, распрямил спину, потянулся. — Айда, полей мне!

— Так у тебя ж руки чистые! — поддел его Ливий.

— Что, суслик рыжий, не мутит тебя боле? — осклабился Барсук. — Тебе ещё ходить и ходить за ней, покуда встанет! Оставлю тебе порошки, будешь разводить в молоке и поить её! Харю станет воротить — горькие оне, — лей насильно! Шибко девку-то не ворочай, ребро у ей сломано, пусть лежит, само срастётся. Спину мажь, покуда не заживёт. Хивря, да полей ты мне, корова неповоротливая!

— Иду, батюшка! — Хозяйка, потрясённая лекарским умением, не обиделась на нелестное сравнение, взяла кувшин с водой, подошла, помогла Барсуку смыть кровь.

— Таперича принеси сюда водички студёной, а лучше лёду. Тряпку смочи в воде, либо лёд в тряпку заверни и на низ живота ей положи. Кровь тогда уймётся.

— А как она теперь нужду малую править будет? — озадачился Ливий.

— Как правила, так и будет править! — успокоил его лекарь. — Я ей ничего лишнего не зашил. А нитки из неё сами уйдут, как срастётся, что разорвано было. Ты, главное, ей давай порошки, малину заваривай и корми хорошо. Сперва похлёбку давай телячью, а как встанет, мясо ей вари и свиную печёнку. Бураки в печи парь и виноград раздобудь сладкий. Крови потеряла много, надо свежую набирать.

— От заботушки привалило! — почесал рыжую бороду вор.

— А неповадно будет всяку падаль с позорных столбов снимать! — нравоучительно заявил Барсук. — Поутру зайду, проведаю её! — посулил напоследок и пошёл к себе, досыпать остаток ночи.

— Зуб-то мой, зуб погляди! — донёсся снизу отчаянный вопль хозяина.

— И когда ж вы все попередохнете, чтоб хоть одну ноченьку мне почивать спокойно?! — взлетел под крышу стон измученной дохтуровой души.

Ливий довольно захихикал, потёр руки, подошёл к кровати, коснулся лба девушки, покрытого бисеринками пота, улыбнулся — спадал жар-то! Кровь больше не текла, и не пошёл он за студёной водой. Чего зря кишки студить?

Осторожно перевернул раненую на живот, прикрыл чистой материей иссечённую спину. Взял с сундука старую, местами долыса вытертую овчинку и положил ей в ноги.

Разулся, сел с другой стороны кровати, нашарил в углу недопитую бутыль вина, вытащил пробку, щедро отхлебнул. Крякнул довольно, утёр бороду, улёгся на свободный край постели, закрыл глаза и тут же уснул, улыбаясь так светло, точно на собственной свадьбе гулял.

Надежда

— Вставай, рыжая сволочь! — разбудил его охальный окрик. — Ну и напержено у тебя тут! — Барсук шагнул к оконцу и распахнул ставни.

Прохладный осенний ветер ворвался в комнату.

— Чё орёшь, блядь, в Магрибе слыхать! — пробормотал Ливий, протёр глаза, прищурился, оглядывая лекаря в рассветных сумерках. — Чё припёрся-то в рань такую? — спросил. — Не спится тебе!

— Я не ложился ещё! — буркнул несчастный врачеватель. — С вами поспишь! У одного зуб, у другого понос, у третьего золотуха! Сдохнуть не можете!

— Твоими молитвами только и живы! — Ливий почесал пузо, нашарил под кроватью сапог, натянул на голую ногу, нагнулся, ища второй.

— Что твоя подопечная? — Барсук подошёл к кровати, оглядел болезную, спросил сердито: — Зачем на брюхо её положил? Я велел что? На спину её, а на живот ей лёд!

— Себе в зад сосульку засунь! — предложил вор. — Чё студить её? Кровь нейдёт более. Вон, сам погляди. А на спине ей как лежать? Там места живого нет!

Барсук ловко и привычно, не тревожа сломанное ребро, перевернул девушку. Положил ладонь ей на живот, нажал — крови не было.

— Живучая девка, — с удовольствием заметил лекарь. — Дай ей воды, а через полчаса порошок в молоке разведи и напои, понял?