— Домой? — спросила.

— Домой! — засмеялся Феанор. — Возьмём у Свана Молота коней и к вечеру у берега будем. А там немудрено сыскать посудину, что отвезёт нас на остров. Мне и кормчего не нужно, сам доведу корабль.

Ария сняла с руки волшебный перстень, схватила ладонь Феанора и надела лунный рубин ему на средний палец.

— Ты чего? — Он взглянул удивлённо, но голубые глаза его смеялись. — Не делай глупостей, девка!

— Оно твоё, государь, — сказала Ария, — и всегда твоим было. Так давным-давно решил кто-то свыше, — накрыла ладонями его руку с кольцом, крепко сжала и отпустила.

— Признание моей мечты! — захихикал Феанор.

— Идём! — Она засмеялась, легонько толкнула его в грудь. — Шибко-то не гордись, а то передумаю! Как люблю, так и разлюблю! Идём, государь! Не терпится увидеть мою королеву! И Бессмертного! Они, должно быть, уже там, в крепости!

Сбылось пророчество королевы

Но Демиру и Арий Конрада они не застали. Сван Молот сказал, что последний из Сов унёс в свою скалу раненую королеву. Чёрным демоном пролетая над стенами, крикнул, чтоб не теряли.

— Точно мёртвая, на руках его висела моя правительница, — горестно вздохнул воевода, — не оправляются от таких ран.

— Оглохни мои уши, чтобы его карканья не слышать! — плюнул в сердцах Дред Поллес. — Он уже и вас похоронил!

Сван Молот махнул рукой, пробормотал что-то себе под нос. Мрачен был руанский воевода. И работа не спасала, хоть дел по горло было. Кто укреплял стену, кто закрывал окна, меняя треснувшие стёкла на новые, а где и так оставляя — ушла зима, теперь холода не страшны! Много коней замёрзло в конюшнях в эту страшную ночь, отвозили падаль подальше, закапывали за лесом.

Солдаты скинули тёплые плащи и шапки, рыли канавы, отводили из крепости талую воду, хохотали, шутили, брызгались друг в друга. Птицы вернулись в лес, наполнив воздух весёлым пением, на проталинах за полдня наросла молодая черемша, и повар, довольно ухмыляясь в усы, крошил её в котёл с похлёбкой широким стальным тесаком.

Воины шумно праздновали победу над силами зла, приход весны, да к вечеру посулил воевода две бочки вина выставить гарнизону, было с чего ликовать. А сам смурной ходил, и разве что Рихард-лучник понимал его. Тяжко принять выбор любимой женщины, когда другим занято её сердце.

Не остались на пир честной Ария и Феанор, и кронийский поверенный в путь заторопился. Медведица уезжала с ним, обняла на прощание государя своего, простилась с ним сердечно. Оседлали коней и пустились в дорогу. Ария и Феанор к морю, к жителям острова Форс, с нетерпением ожидающих их возвращения. Дред Поллес и Медведица в Кронию поскакали, не зная, что днём ранее выступил в поход великий инквизитор и сейчас с войском своим гостевал в крепости столицы, и нипочём не хотел отпускать его первый министр, покуда допьяна не напоит за победу.

Выехала за ворота руанская принцесса, придержала коня, обернулась. Махнула рукой стоявшему на крепостной стене Рихарду. Он приложил ладонь к сердцу, поклонился. Достойно принимал поражение, не ропща, не спрашивая ни о чём, не ища оправданий. Феанор недовольно цыкнул зубом, дёрнул плечом.

— Перебясится! — сказал с привычной растяжкой.

— Прощайте! — крикнула Ария. — Мира вам!

— Доброй дороги! — отозвался Сван Молот.

Долго смотрел вслед, уж давно скрылась за поворотом та, кого всю жизнь любил и оплакивал, а он всё стоял, силясь унять боль в груди, осознать, наконец, принять волю беспощадных богов. Вдохнул дурманный весенний воздух, мотнул упрямо головой и медленно пошёл вдоль стены к восточным воротам.

Караул там уже пьян был, отыскали где-то вино, с утра нализались. Один — немолодой солдат, известный в крепости балагур и штрафник, травил байку на потеху двум своим товарищам. Остановился воевода, послушал.

— Была у одного царя дочка, — прижмурив хитрый кошачий глаз, завёл новую историю баян, — да такая до мужиков охочая, что спасу не было! Всех в городе мужиков, как есть, заморила! Никто с нею справиться не мог!

— Я б справился! — басом протянул плотный низенький вояка с пучком рыжих волос на голо выбритом черепе.

— Куда тебе, пивное брюхо, ты только и можешь, что храпеть! — заржал его приятель, высокий, жилистый и крепкий. — Напомнить тебе, как проводив обоз в Лемурию, домой возвертались?

— Я тя вниз щас сброшу! — посулил тот, показывая тугой веснушчатый кулак.

— Остановились на постоялом дворе, — не взирая на угрозу, продолжал долговязый, — Заруба напился, как свинья!

— Сброшу! — повторил, не шутя, коренастый.

— Две девки к нему вязались, добрые, что с переду, что с заду, есть на что поглядеть, есть за что ухватить!

— А тебя завидки за жопу цепляют, глист коровий! — загоготал Заруба, поглаживая заплетённую в косу рыжую бороду. — На тебя-то девки и не глядят, рожей не вышел!

— Зато другим чем боги не обидели! — парировал высокий. — А ты обеих с собой в почивальню забрал, а только на порог заступил, пал на кровать, да и захрапел, как свинья! Потому как свинья ты, Зарубка, и есть! Только и можешь, что пить, да жрать, да храпеть!

— От точно щас сброшу! — Заруба схватил товарища за пояс и потащил к краю стены.

— Э! — гаркнул Сван Молот. — Утихли, оба!

— Воевода! — ахнули солдаты.

Начальник подошёл ближе, присел. Взглянул исподлобья на рассказчика, на притихших солдат.

— Что ж замолчал-то? Бай дальше! Я послухаю! Была, значится, у царя охочая до мужиков дочка, и полцарства добрых молодцев извела. А потом что? — спросил.

— А потом, когда стали от неё прятаться уцелевшие мужики по всем углам столицы, то царь, батюшка ейный, значится, клич бросил, кто царевне радость утехи подарит, тому мужем ей быть и царством править! — продолжил баян.

— О! — воскликнул Заруба. — Я пошёл бы!

— Да замолчь ты! — отмахнулся воевода. — Дальше что было, Полкан?

— Дальше потянулись отовсюду в столицу добры молодцы, — важно ответствовал тот, — и вот как-то поутру в самой дальней и грязной вёске проснулся свинопас Томилка, отряхнул гайно от штанов, космы пригладил, харю умыл и пошёл прямиком до столицы. Дошёл, значится, а там двор ледащий такой мужичонка подметает, хромоногий, плешивый, да и рябой ишшо!

— Ты такой в старости будешь, Горян! — хихикнул Заруба высокому.

— Воевода-батюшка! — возопил бедняга. — Дай, родимый, я этого глистопердёжника со стенки сброшу!

— Заткни пасть, Зарубка! — отрубил Сван Молот. — Не получишь ввечеру винища, сидеть на стенке дозорным останешься!

— Молчу, молчу! — Заруба выставил вперёд ладони, уверяя, что нем будет, как рыба.

— Значится, дошёл Томилка, свинопас смердячий, до царского двора, а там рябой да хромой метлой махает! И спрашивает Томилку: «Что, путник, до царевны идёшь?» А Томилка удивился, мол, ты-то, холоп, откель знаешь? «Дык, — ответствует тот, — все нынче до неё идут, она у нас на весь свет знаменита, блудовка-кудесница! Только, мил человек, ты возвертайся назад, тебе тут делать нечего! И ничего у тебя путного не выйдет!» Обиделся Томилка! «Как — не выйдет? — кричит. — Да я свиноматку уделывал!» «Вот, — твердит ему дворщик, — и иди. Балуй своих свиноматок». Вовсе разобиделся Томилка, кричит: «Не пойду! Сам иди, люби свиноматок! Я до царевны шёл, я её утешу, и царём стану, царством править буду!» «Кто? — вопрошает холоп. — Ты, что ли? А ну, гляди!» — портки спускает, а там! — Полкан сделал большие глаза, помолчал, дав слушающим потерзаться догадками, и торжественно закончил: — А там два витка вокруг ноги и через шею в сапоги! Томилка так и сел наземь! «Видал? — говорит. — Куда тебе? У меня во какой, и то — двор подметаю!»

Задрожала от хохота крепостная стена. Схватились за животы солдаты, пополам согнулся воевода. Долго смеялись, утирая слёзы, покуда обратно обрели дар речи.

— Два витка вокруг ноги, через шею в сапоги, и то двор подметаю! — простонал Сван Молот. — Ну, Полкашка, ну, потешил! Ступай, кончился караул твой, на кухню иди, скажи, я велел чарку тебе налить! Сам за тебя постою! Шибко ты меня потешил, всю тоску прогнал!