— Свет! — ответила она.

— Свет… — повторил он, осознавая; подался вперёд, протянул руку, но не коснулся её, а лишь провёл ладонью перед её лицом, сверху вниз.

— Представь, что свет повсюду! — сказала Демира. — И жизнь наполнена не страданиями, не пустой вознёй, не погоней за властью и деньгами, не лживыми словами, а тихой благостью. Мы — дети света! Мы ограждены от медленной гибели в пучине страстей.

— Гордыня речет твоими устами, Демира, — горько усмехнулся Далер. — Ты с прочими себя не равняешь, ставишь выше!

— Нет, слуга государев, — улыбнулась она, — я лишь хочу посвятить себя Солнцу.

— Но чем плоха тебе жизнь земная? — воскликнул он. — Разве худо тебе здесь, среди родных сестёр, в этом доме, в этом племени?

— Нет, Далер, мне хорошо, — раздумчиво произнесла она, — но, оставшись здесь, однажды я стану такой, как все вы. Как ты.

— Разве я так плох? — спросил он, насмешливо вздёрнул бровь, огладил волосы, притворно охорашиваясь.

— Ты блажен, — тихо отвечала она, — прихотями разум свой потчуешь, вынь тебе да положь, что захотелось. Что, любовь сердечная тебе повелела позвать меня замуж? Ведь нет же, Далер. Я волную тебя лишь потому, что таких, как я, ты не видел прежде! Любая девушка из простонародья сочла бы за честь союз с тобою! Ты красив, не беден, на сытой службе. Но мне не нужен.

— А-а, Демира! — расхохотался Далер и хлопнул себя по колену. — Значит, разглядела, что я красив!

— Не бывает некрасивых людей, — объяснила она. — Каждый человек красив по-своему. Но есть такие, у которых свет изнутри идёт и далеко окрест освещает… А ты мог бы стать сыном света! Ты впусти его, посели в себе!

— Ты пугаешь меня своей речью, Демира, — он поёжился, будто от сырости, — говоришь точно полоумная еретичка! Молись Кроносу — в нём твоё спасение! А твои думы о Солнце до добра не доведут!

— А ты, небось, думаешь, что спасение моё в замужестве? — фыркнула она презрительно.

— В нём, — согласился он, — ведь ты женщина! Доля твоя женская — за мужем быть, детей рожать, дом блюсти.

— Это удобно, — протянула Демира, — когда доля женская, а не мужская, правда?

— А чем плохо? Ну, чего тебе надо? Чего хочешь? Сладко есть и пить будешь! — посулил он. — Чёрной работой не замараешься! Платья богатые носить станешь, перстни и серьги, красные сапожки! Чего ещё твоей душеньке потребно?

— Света!

— Тьфу ты! — Далер в сердцах плюнул и встал.

Демира тоже поднялась. Они стояли так близко, смотрели друг другу в глаза, и, если бы он сейчас схватил её за талию, поцеловал… даже просто коснулся её руки — этого было бы достаточно, чтобы закрыть ей дорогу в храм. Он знал это. И она знала, но не боялась, и её бесстрашие на грани безумия удерживало его. И ещё что-то, новое, неведанное прежде, чему он не находил объяснения.

— Тебе в путь с рассветом, — напомнила она, — ложись. Вепрь-то утих, слышишь? Не трубит больше.

— Мне спать не хочется, — ответил Далер, — беседа с тобой разогнала сон. Но я пойду, тебя жалея. Я уеду, а тебя ждёт новый день, полный труда. Доброй ночи тебе, Демира. Я вернусь. И крепко подумаю в пути над твоими словами.

— И тебе доброй ночи, — тепло прозвучал её голос. — Ты ничего не понял, но ты первый мужчина, который выслушал женщину, как равную себе, и попытался понять! Я благодарна тебе. Ложись. Рассвет скоро.

Он посторонился, пропуская её в дом, а когда отворяла она дверь своей горенки, окликнул, попросил вернуться. Она подошла.

— Чего забыл?

— Я должен тебе сказать! — Далер смотрел на неё, говорил негромко, но слова рвались вперёд, обгоняя сознание. — Ты очень красива, Демира. Так красива! Я перевидал и познал немало женщин, но такой красоты прежде не встречал. Это особенная красота. И, кажется, я понимаю, что такое, когда изнутри идёт свет. Ты светишься.

— А ты не глуп! — рассмеялась она. — Нашёл-таки короткую дорогу?

— Я сказал тебе то, что чувствую!

Она подняла руки над его головой, сотворила знамение и прочла молитву.

— Иди, — сказала. — Да будет с тобою свет! Верь в него, и он осияет твою жизнь!

— Я увижу тебя поутру? — с надеждой спросил он. — Проводишь обоз?

— Провожу, — кивнула она, — хоть никакой радости отдавать наше добро не вижу.

— Не новое откровение, — горько усмехнулся Далер. — Прощай тогда, до рассвета.

Но сперва дождался, покуда она войдёт в свою спаленку, и, когда за нею закрылась дверь, вернулся к себе. Он долго не мог уснуть, лишь под утро провалился в короткий сон и пробудился ещё до восхода.

Свет

Гир Сен крепко спал и даже не храпел. Далер не стал его будить, тихо поднялся, оделся, взял сапоги, вышел из дома, вдохнул прохладный воздух, постоял, глядя на гаснущие в синем небе звёзды. Обулся, сошёл с крыльца, прошагал огородной тропинкой к колодцу.

Демира вытягивала журавелем ведро с водой. Далер хотел помочь да не решился. Подойдёт ведро перехватить, испугает её, она в сторону метнётся, коснётся его ненароком… Ну её, блаженную! Худого ей он не желает.

Демира перелила воду в другое ведро, отпустила журавель. Туго плеснуло в глуби колодца.

— Утра доброго, — негромко поздоровался Далер. — Дай, подсоблю.

Она посторонилась, протянула ему порожнее ведро.

— Сюда лей.

Скрипнула дверь. Заспанная Зофья с подойником пошла к корове. Далер достал ведро, перелил, взглянул на Демиру.

— Умывайся, — велела она, — после снесу корове да телятам пить.

Сама над другим ведром наклонилась, отбросила на спину волосы, зачерпнула воды, умыла лицо. Обернулась, спиной его взгляд почувствовав.

— Чего ты? — Лёгкая досада сквознула в её голосе. — Точно опойный!

— Точно! — рассмеялся он. — Что ты со мной сделала, девка? Какой наговор на сон начитала?

— Дурень, — ответила Демира, — умывайся! — Сдёрнула с края сруба утирку, бросила ему на плечо. — Пойдёшь со мной восход встречать, — не спросила, потребовала. — Помолимся вместе.

— Пойдём, помолимся, — не стал возражать Далер.

Не смущало его вознести молитву старому богу по прихоти блаженной жрицы. Хотелось прикоснуться к тому потаённому, что ведала лишь она, а он только краем сознания догадывался, что это есть настоящее и ценное.

Они вышли через заднюю калитку, миновали сжатое поле, спустились к реке. Демира шла молча и так быстро, что Далер едва поспевал за ней. Точно не по земле ступала девушка, а летела, спешила вперёд, навстречу рассвету.

Берег круто убегал вниз. Демира остановилась.

— Спускаться не будем, — сказала. — Отсюда смотри. Тут хорошо видно.

— Что мне делать? — спросил он.

— Ты сам поймёшь, как почувствуешь свет, — ответила она. — Далер! — окликнула сердито.

— Что? — отозвался оброчник.

— Не на меня смотри! На тот берег! Светает уже!

Он нехотя оторвал взгляд от её разрумянившегося в быстрой ходьбе лица, взглянул на реку.

Над пустошью другого берега изогнулся алый серп, окрасил розовым серую рябь воды. Не послушался слуга государев, не рождение нового дня встречал, а смотрел на жрицу, молитву творившую. Как, золотя небосклон, осветили солнечные лучи её стан, заиграли блеском спелых каштанов в волосах, как полился свет в её раскрытые ладони.

И вдруг сильные руки схватили его за плечи, развернули к восходящему солнцу. Он не поверил тому, что почувствовал; преодолевая сопротивление, взглянул назад. И обомлел от увиденного. Демира стояла в двух шагах, и руки её оставались поднятыми, ловящими лучи Светила.

— Не туда смотришь! — рассмеялась она, и снова ощутил Далер прикосновение её пальцев, и повернулся к восходу, как она повелела.

— Как ты это делаешь? — прошептал он сорванным от волнения голосом.

— Светом! — отозвалась она, и жаркий ветер дохнул ему в лицо, заставив зажмуриться, горячая волна поднялась в груди, наполняя душу неистовой радостью.

Огненный шар коснулся плывущих над водой облаков, и Далер неотрывно смотрел на него, чувствуя, как закипают на глазах слёзы. Не от ослепительного света, а от того, что происходило в сердце, меняя сознание.