Шум, плач, окрики послышались снаружи. Рика метнулась к двери, силясь разглядеть сквозь щель меж досок, что там.

— Кронос всевышний! — Она едва успела отскочить назад.

Лязгнул засов, дверь открылась, и, пихая в спины, раздавая тумаки, сквернословя, солдаты стали загонять в сарай жителей деревни. Всех, кого нашли, пройдясь по дворам — баб, стариков, ребятишек.

Испуганные, выброшенные из своих домов, безоружные люди, беспомощно озирались, закрывались от ударов. Дети плакали, бабы голосили, старухи кричали проклятия.

— Вильма! — Зофья первая увидела сестру, бросилась к ней.

Всегда весёлая, сыплющая шутками, острая на язык, сейчас растерянная, притихшая, она качала орущего ребёнка, привычно оглаживала по головке, совала ему в ручку сухарь, а сама будто не понимала, что делает. И на людей смотрела, их не видя, и сестру не сразу признала.

— Дай его мне! — Зофья схватила зарёванного племянника, и Вильма послушно отдала дитя, не сказав ни слова.

Солдаты втолкнули в сарай идущую последней хромую старуху, захлопнули дверь, задвинули засов. Худая и маленькая, она не удержалась на слабых ногах, споткнулась, пролетела вперёд.

— Бабушка, бабушка! — Демира успела подхватить её, не дала упасть.

Старуха подняла голову, взглянула на девушку, отёрла дрожащей рукой мокрые глаза. Прожив долгий век, она не утратила ясность ума и, признав жрицу Солнца, воскликнула скорбно и безнадежно:

— Помолись за нас! Чтобы достало нам сил встретить последний рассвет!

— Замолчь, сумасшедшая! — Вильма, бледная, с перекошенным лицом, подскочила к старухе. Алый плат сбился ей на затылок, голос дрожал, срываясь. — Что ты пророчишь? — прокричала она. — Точно ворона, каркаешь!

— Тише, Вильма, тише, — Демира хотела обнять её, успокоить, но сестра сама схватила её за плечи, развернула к свету, что падал узкой полосой через маленькое оконце под крышей. Солнце село, но не стемнело ещё.

И в сумерках разглядела Вильма разбитые губы старшей и засохшую кровь на платье.

— Били! — Она закрыла рот ладонью, глуша в себе крик. — Что будет с нами? Зачем нас сюда согнали?

— Не знаю, Вильма. Они на рудник поскакали. Они дедушку били, — Демира заплакала в голос, — они про золото знают! — простонала сквозь рыдания.

— Что с нами будет? — разом загомонили бабы.

— Оброк такой наложат, что не поднять!

— Впроголодь жить станем!

— Покуда нас с бабкой к сараю вели, я видала, как с Хустова дома тягали перины и сундуки, скотину со двора гнали! — сказала бойкая девчонка, первое лето ходившая в невестах.

— Заберут подчистую всё в наказание!

— Мужиков на руднике пороть станут!

— Нас тоже могут!

— Ох, детей бы не трогали! — вздохнула брюхатая молодуха-первородка, и все зашикали на неё:

— Болтай, да не заговаривайся!

— Детей не тронут!

— Нечто они звери, малых забижать?

— Они, — тихо сказала Демира, — звери. Помолитесь со мной, чада Солнца.

— Мамо, простите меня, дуру! — вдруг закричала Вильма, бросилась к свекрови, обняла её.

— И ты, дитятко, прости меня, старую! — И две женщины, связанные общей бедой, разрыдались на плечах друг у друга, забыв о ссорах и обидах.

День завершился. В сгущающихся сумерках измученные страхом и неизвестностью люди слышали пьяный хохот вдалеке, скрип тяжело гружёных телег, всхрап лошадей. Долго не утихала возня.

До прихода ночи селяне вознесли молитву ушедшему Светилу, искреннюю, горячую. Выброшенные из домов, загнанные, как скот, в сарай, они хранили надежду, что огненный бог защитит своих детей. Только вера держала их в эту бесконечно длинную ночь.

Кое-как угомонили малых, а сами до рассвета глаз не сомкнули, вслушиваясь в каждый звук, изредка тихо переговариваясь. Сердце сжимало тревогой за мужей, братьев, отцов, работавших на руднике. Что сделают с ними солдаты? Что будет с дедушкой?

Первые солнечные лучи скользнули в оконца амбара. Проснулся и заплакал чей-то ребёнок, мать поднесла его к груди.

Рика, прильнувшая головой к плечу Демиры, тихо вздохнула, погладила себя по животу. Точно твёрдый камешек засел там, тянул вниз. Вчера, когда главный ударил дедушку, в ней будто подпрыгнуло что-то и оборвалось, разлившись над лоном гадкой, маятной болью. Так и не утихло. Рика понимала, что это дурной признак, и, если не лечь в постель и не пить отвар, над которым лекарка наговор прочтёт, можно потерять ребёнка. Но что она могла сейчас сделать? Лекарка тут же находилась, среди прочих, и так лицом за ночь осунулась, что ей самой укрепляющий отвар кто бы подал.

Захныкал Вильмин малыш, во сне отлежавший матери руку. Она переложила его на другую, развязала ворот рубахи, выпростала большую, налитую грудь, дала ребёнку. За ночь мальчик обмочил и штанишки, и рубашку, Вильма сняла с себя передник, и в него завернула дитя. Теперь и передник был мокрым. Зофья увидала, сняла свой, подала сестре.

Вильма укутала ребёнка в сухое, и, пригревшись на руках матери, малыш уснул. Кто-то из детей постарше попросился по нужде, и Зофья свела его в дальний угол, дала старое ведро. Чистый сарай, тут припасы хранятся: соль, мука, зерно, на пол гадить не можно!

Согнанные в амбар, проведшие ночь взаперти, не знавшие о судьбе своих близких, женщины проживали утро нового дня, следуя привычному распорядку. Веря в добрые силы, они сами творили добро, не ведая, что всё уже в прошлом, и не важна теперь чистота одежды и помещения для припасов. Думы, потребы, желания солнцепоклонников больше ничего не весили в этом мире, где ценно было только золото.

Послышался топот копыт десятков коней, и женщины замерли, вслушиваясь. Солдаты возвращались с рудника. Сейчас выпустят. Должно, досталось мужикам на орехи! Мало что оброк удвоили, а теперь придётся и золотом платить ежегодную дань! Пропади ты пропадом, государь Аль Магруф, бездонная глотка!

Лязг дверного засова разорвал напряжённую тишину, ударил хлыстом по натянутым нервам. Люди вскочили на ноги, бабы похватали ребятишек, и все сгрудились вместе, тесно прижавшись друг к другу в едином предчувствии неотвратимой, страшной беды.

С рывка распахнулась дверь. На пороге стоял главный, щурил злые чёрные глаза. Тонкий, крючковатый нос делал его похожим на грифа — дурную птицу, жрущую всякую падаль. Два солдата пришли с ним, целили из арбалетов в безоружных женщин и детей. Их доспехи были забрызганы чем-то тёмным, и селяне не сразу осознали, что это кровь… Их мужей и братьев кровь!

Крючконосый оглядел толпу, рявкнул:

— Вот их жрица! Взять её!

Двое солдат схватили Демиру, заломили руки, так что суставы хрустнули, потащили на улицу. Она задохнулась от боли, в глазах потемнело, вскрикнуть не могла и будто через стену услышала глухой приказ:

— Сожгите их всех!

Бабы страшно закричали и, закрыв спинами детей, бросились на солдат. Но не успели пустить в ход ни ногти, ни зубы — стрелки разрядили арбалеты…

Демиру бросили наземь, и, пока вязали за спиной руки, она видела, как упали замертво Вильмина свекровь и вдова, принявшая в свой дом скальда Бойку. Тяжёлые сапоги убийц прошлись по ним, и, громко хохоча, они расшвыривали в стороны детей, хватая за косы приглянувшихся девушек.

Здоровенный детина с пучком рыжих волос на выбритой башке тащил Вильму, намертво вцепившуюся зубами в его руку, орал от боли и бил её по голове пудовым кулачищем. Вильма не размыкала челюстей, как волчица в последней, смертельной схватке. Кровь заливала ей глаза, и вдруг она резко дёрнула головой, вырвав кусок плоти из руки солдата, кинулась на него, сбила с ног и вгрызлась ему в горло.

Её дитя лежало бездыханным у мешка с солью, пятно крови темнело на стене, и целая лужица натекла с разбитого затылка ребёнка, замочив Зофьин передник и превратив в рубины белые кристаллики рассыпанной соли.

Вильму оттащили от бьющегося в агонии солдата и пинали в голову, в живот, в спину, топтали ногами. Демира видела, как железная подкова чёрного сапога встала на горло сестре и опустилась…