Он хотел уже уходить, но больная шумно вздохнула и открыла глаза.

— Очнулась! — с тихим изумлением прошептал Ливий и счастливо засмеялся.

Девушка моргнула, скользнула взглядом по комнате. Она смотрела осмысленно, поволока горячки не туманила очи, растаяло облако розового марева, чуть не два дня застилавшее её разум.

Она облизнула сухие губы и тихо спросила, подняв слабую руку и указав на немолодого мужчину с полосой родимого пятна на лбу:

— Ты кто?

— Ангел смерти Азраил! — с разлюбезной улыбкой представился Барсук.

— Лекарь он! — поспешил пояснить Ливий.

— А ты кто? — Девушка нахмурила лоб, силясь вспомнить, где видела этого человека.

— Я Ливий! — отозвался тот с готовностью.

— Ливий Матфей? — прошептала раненая. — Жрец Ареса?

— Не-е-е, — беспечно рассмеялся рыжий толстяк, — просто Ливий! Вор!

— Вор! — повторила она. Из памяти выплыло видение безлюдной площади, крадущийся по мозаичным плиткам босоногий человек с висящими через плечо сапогами, прохлада воды, пролившейся в пересохшее горло.

— На-ка! — Он, будто мысли её угадал, поднёс к губам кружку, другой рукой приподнял за плечи. Осторожно держал, так ладонь положил, чтобы больных мест не касаться.

Она напилась и обессилено откинулась на подушку.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила едва слышно.

— Жалко тебя, — простодушно ответил вор. — Ты сама-то кто будешь, девка?

— Демира… солнцепоклонница… последняя… всех убили… — Слёзы потекли из-под её закрытых опухших век. — Я одна осталась! Последняя храмовница!

— Жрица Солнца, что ль? — уточнил Барсук.

Она кивнула, не в силах ответить. Сознание вернулось, а вместе с ним и память и такую муку принесла с собой, что ни в какое сравнение не шла с болью израненного тела.

— За что вас? — тихо спросил Ливий.

— За золото! — Она закрыла ладонями лицо, зарыдала в голос и начала говорить путано, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, и рассказала всё.

Как явились в селение сборщики податей, как звал её замуж оброчный писарь Далер, как начальник его, Гир Сен, спросил, откуда на ней золотой амулет, а потом пришли солдаты…

Последнее признание, как не успела ударить заточенной пряжкой визиря Аль Магруфа, пролилось со слезами в рукав давно не стиранной, пропахшей потом рубахи Ливия. Глубоко растроганный, он бережно обнял повидавшую так много горя девушку, погладил по волосам.

— Хлебом тебя не корми, дай кого от смерти спасти! — буркнул Барсук.

Но голос лекаря звучал подсаженно, и, спеша скрыть подлинные чувства, он напомнил:

— Порошок-то дай ей, не позабудь! Слышь, Демира? Пей, что он тебе давать будет! Чтобы жар не вернулся, и кровь не воспалилась, и ублюдок в твоём брюхе не завёлся после того, что энти с тобой вытворяли! — С тем и ушёл.

Она закивала послушно, подхватила край холста, подтянула до шеи, укрываясь. В беспамятстве стыда не ведала, а в ум придя, смущалась наготы своей.

Ливий пошарил в сундуке, достал новую льняную рубаху, расшитую по вороту луком крашеной каймой, а на груди красными нитями.

— Одевайся, — сказал.

— Новая! — Она взять не осмелилась. — Кровью и гноем испачкаю!

— Надевай! — велел Ливий. — Я себе дюжину таких куплю! Во, гляди, чё спёр тогда из дворца! — Он достал из-под подушки кожаную суму, открыл её и показал Демире сверкающий алмазами, изумрудами и рубинами венец. — О! Корона государева!

Она осторожно просунула руку в рукав, поморщилась, потревожив сломанное ребро. Он подоспел, поспешил помочь одеться. Уложил её обратно на кровать, поправил подушку, укрыл.

— Лежи, — велел, — ты крови много потеряла. Спи теперь, сил набирайся. Коров подоят, дам молока тебе и порошок целебный.

— Ты украл корону государя, — прошептала Демира. — Если тебя найдут, страшной смертью умирать будешь!

— Не-а! — беспечно отмахнулся Ливий. — Нипочём не найдут! Вот оклемаешься, в Магриб с тобой поедем! Хороший город, я родился там!

— Спасибо тебе, — сердечная признательность прозвучала в её голосе.

— Потом поблагодаришь, как оклемаешься! — рассмеялся в рыжую бороду вор. — Если захочешь! — Он вгляделся в её лицо и добавил: — А ты и вправду красивая! Надо же, в потёмках, через синяки, а Барсучишка разглядел!

Колючий стыд ожёг Демиру. И этот туда же! Спас её, чтоб использовать! Всем мужчинам нужно от женщины только это!

И она, одетая в его новую рубаху, укрытая холстом и овчиной, опять почувствовала себя голой и беззащитной, отданной на забаву солдатам.

Сколько их было? За один день столько, что редкая баба за всю жизнь познает.

— Ты чего? Чего, девка? — Ливий тихонько коснулся её щеки, отёр слёзы.

Она вздрогнула невольно, отстраняя его руку.

— Я потом, — выговорила через силу, — рассчитаюсь с тобой сполна.

— Фу-у-у, дура! — захохотал вор. — Больно надо! Добра такого всегда в достатке! Хвала богам, — удовлетворённо хлопнул себя по пузу, — не бедствую! Захочешь сама, так, конечно, приходи, не прогоню! А нет — так и не надо, ничего ты мне не должна! Просто жалко тебя стало, дуру, вот и снял со столба. Померла бы ведь! А ты молодая, жить тебе да жить! Оклемаешься, так и ступай на все четыре!

— Благодарю тебя, Ливий, — Демира перехватила его пальцы, сжала тихонько, — дай боги тебе здоровья, добрый ты человек!

— И ты поправляйся, дурёха, — ответил он. — Пойду, молока тебе принесу. Подоила, поди, коров-то Хивря.

И потекли дни — серые, безрадостные, пустые. Как осенний дождь, без пользы уходящий в землю. Нечего поить и взращивать — собран урожай.

Демира послушно исполняла наставления лекаря: не морщась, глотала горькие порошки, пила малиновый отвар, с неохотой, но съедала по полной миске похлёбки.

Ей, привыкшей к простору, свету и вольному ветру, душно и тесно было в маленькой, сумрачной комнатке, пропахшей немытыми портянками её спасителя, но Демира терпела тоску четырёх стен и вынужденное бездействие. Ливий не держал её, отдачи долга не требовал, но куда идти, когда исцелится? На пепелище родной деревни? На золотом руднике теперь, должно быть, работают люди государя. Храм Солнца сожжён. Некуда приклонить голову. А впереди зима.

Нынче, проспав от полудня до позднего вечера и проснувшись с неутихающим чувством потери, Демира встала, подошла к узкому оконцу, распахнула ставни. В комнату ворвался сырой холодный ветер. Она жадно вдохнула, и сразу закружилась голова, слабость ступила в ноги. Демира прислонилась к стене, отдышалась, потом пошла, взяла стоявшее в углу за занавеской поганое ведро. Срамотно было глядеть всякий раз, как выносил за ней Ливий, сама сможет убрать, хватает уже силёнок.

Ведро нетяжёлое было, но Демира взяла его в правую руку, боясь тревожить сломанное левое ребро. Тихонько спустилась по лестнице, вымеряя шаги, осторожно опираясь о перила другой рукой.

Из зала через приоткрытую дверь слышалась заунывная песнь захожего менестреля, стук игральных костей о столешницу и негромкая перебранка Ливия с хозяином. Олаф Хрен обвинял постояльца в жульничестве, а тот с напускной обидой отмазывался, призывая богов быть свидетелями его честности.

Демира отворила входную дверь и вышла на задний двор. Вдохнула полной грудью свежий осенний воздух, добрела до помойной ямы, вылила из ведра, но не спешила возвращаться в тепло дома, а встала на крыльце, закрыв глаза и подставив лицо дождевой мороси.

Долго так простояла, не замечая, что замёрзла, что слёзы текут по щекам, мешаясь с дождевой водою. Её привёл в себя сердитый голос Ливия. Выскочил по нужде мастер мошенства да так и ахнул, увидев её на крыльце, в одной рубахе под холодным ветром.

— Сдурела девка совсем? Домой, быстро! — Он легонько толкнул её в спину. — Только ведь оклемалась, ходить начала! Застудишься, опять тебя лечить? Денег нет!

Демира повиновалась, вернулась, поднялась в свою комнатку, села на кровать, обхватила руками иззябшие колени. Подумала, что легко может схватить лихоманку на слабое тело, а кашлять со сломанным ребром, должно быть, больно. Но равнодушно, без страха отнеслась к судьбе свалиться в постель с новой хворобой.