Он сошёл со ступеней заднего крыльца, протянул Демире крепкий, оструганный шест.

— Ну, покажи своё умение!

— Изволь! — Демира взяла палку, прошла на утоптанную площадку двора, встала там.

Хрюша сделал выпад, она отразила. Он неуловимо метнулся в сторону, ударил ещё раз, она опять отбила, пошла в атаку, взмахнула шестом и не успела понять, как оказалась на земле.

— Ёбаный гололёд! — сочувственно вздохнул Булат.

Кровь бросилась в голову Демире, она быстро вскочила на ноги, упрямо стиснула зубы. Упав, хорошо приложилась затылком о стылую, чисто выметенную землю, аж в глазах потемнело.

Хрюша ждал, когда она поднимется, примет стойку. Наблюдал за ней, видел, что ударилась неслабо, но помочь, подать руку не спешил. Коль назвалась воином, то справится с болью.

Опять атаковала Демира, но Хрюша легко отразил её удар. Она нанесла следующий.

Подул холодный ветер, забрался под рубаху, укусил за шиворот. Демира зябко передёрнула плечами, крепче перехватила шест. Она нападала, била, а он стоял, как скала. За мгновение успевал увидеть, откуда последует новый выпад, и незримо уходил от опасности. Рубаха Демиры взмокла от пота, косы растрепались. Она устала, дышала тяжело и часто, жаром пылало разгорячённое лицо.

Конюх Мирон оставил свою сбрую, с жадным любопытством наблюдал за поединком. Булат щёлкал семечки, хихикал, жмурился под редкими солнечными лучами, что прорезывали сердитые снежные тучи.

— Довольно? — спросил Хрюша.

— Нет! — Демира утёрлась рукавом, собрала все силы и коротко ударила. И опять земля и небо поменялись местами.

— Вставай! — Хрюша протянул ей руку.

Тёмный платок закрывал его лицо до самых глаз, и они — бесстрастные, чёрные — смотрели холодно, сквозь неё. Ему всё нипочём было: никакой удар, никакая зима, никакое похмелье после вчерашнего, он будто не ведал бед человеческих, охраняемый тайным заговором.

— Кто внушил тебе, будто ты воин? — презрительно усмехнулся Булат и сплюнул шелуху от семечек. — Да в чью голову пришла мысль вложить в твою руку меч? И это ты в Магрибе одна в капусту порубала четверых? Болтают!

— Просто сегодня не лучший твой день, Демира, — спокойно сказал Хрюша. — Смурно, стыло, к ночи опять снег пойдёт. Дай руку.

Он легко поднял её, смотрел на нескрываемую досаду и бессильную ярость её поражения.

— Мне люди нужны, — сказал он. — Каждый на счету. До весны поучу тебя, а после в ставку поедем.

— В ставку? — не поняла Демира.

— В лесах, — пояснил Хрюша, — форт есть, укрытый надёжно. Беглые каторжане строили. Мы подлатали его, мои люди зимуют там, охраняют, припасов довольно, сотню солдат принять можно и осаду месяц держать.

— Славно! — Её пересохшие губы тронула улыбка. — Тебе мзду заплатить надо, я полагаю...

— Не надо.

— Я не бедна, Хрюша. У меня есть деньги, — возразила Демира, — и, коль тебе не нать, отряду пригодится.

— У отряда тоже есть, — чёрные глаза чуть сощурились, и по голосу она поняла, что он улыбается под своим платком, — а к лету будет больше, а к осени — ещё больше. Идём, — велел, — ты застудишься под ветром.

— Хрюша! — взмолилась Демира. — Учи меня сейчас!

— Боги с тобой, горячая девка! — Его глаза брызнули смехом. — У меня башка трещит, точно колун для дров! Рассольчику бы да поспать до полудня! После, Демира, после! Ступай в дом, испей молока и отдыхай.

— Спасибо! — Она шагнула к нему, но не решилась обнять по-товарищески, неловко приникла лбом к большому плечу.

— Полно тебе, будет! — широкая ладонь легонько коснулась её спины, погладила. — Ступай в дом, ты мокрая насквозь.

Первый день на постоялом дворе в Кирхуке тянулся для Демиры нескончаемо долго. Хрюша, напившись рассолу, послушал доклады своих соглядатаев за прошедшую ночь, расставил новые посты и ушёл спать. Демира переоделась, поела молока с хлебом и сидела у печки, чистила толчёной известью с песком стальную чешую доспехов, чтобы огнём горела, отражая солнечные лучи.

Разбойники принялись играть в кости да хлебать вино от безделья. День проходил точно так же, как вчерашний.

— Ты не горюй. — К Демире подсел Халзан, посмотрел серьёзно и внимательно. — Хрюша железный, его никому не победить. Сколько я с браткой ни ристался, всегда на лопатках лежал.

— Ничего, — она улыбнулась грустно, — я знаю, что умею совсем мало. Булат прав.

— Булатка — петух задиристый! — фыркнул Халзан. — На каждого хвост свой топорщит. А ты такая красивая! Гордая, сильная. Вот он и бесится, что не легла с ним.

— И не лягу! — Щёки девушки вспыхнули. — Не для того сюда приехала!

— Тише, тише, не горячись, — Халзан положил руку на её ладонь и легонько сжал. — Хрюша голову оторвёт всякому, кто тебя тронет. И я тоже, — добавил серьёзно.

— Познавший беззаконие не пройдёт мимо упавшего, — понимающе кивнула Демира. — Я слышала про вашу сестру...

На спокойное лицо Халзана набежала тень, он отвернулся и долго смотрел на огонь.

— Потом, — сказал, вставая, — когда-нибудь расскажу тебе. Сейчас не могу, свежо ещё всё.

— Не уходи, Халзан! — Демира схватила его за руку. — Останься! Поговори со мной!

— Вина выпьешь? — предложил он.

— Отчего же не выпить? Давай!

— Раньше люди ели сало! — вдруг заорал пьяный Булат. — И ебались очень мало! А теперь живут, не емши, но ебутся ошалемши!

— Понеслась пизда по кочкам! — вздохнул Халзан и спохватился. — Прости, Демира!

— Порода ваша такая, видать. Ругатели, — улыбнулась она, — ничего. Привыкну.

— Пойду вина принесу да тулуп, — предложил он. — Выйдем на крыльцо, постоим, поглядим, как восходят звёзды? А то этот петух голосить теперь будет, покуда глотку не сорвёт.

— Раньше ели редьку с квасом и пердели громким басом! — завёл новую песню Булат. — А таперча щи едят, не пердят, а лишь шипят!

Халзан только крякнул с досады.

— Пойдём ага, — согласилась Демира, — не могу одна, тяжко мне...

— Это поначалу, а после, когда кишки им выпускать станешь, легчать будет, — посулил Халзан.

— Ты правду сейчас сказал? — Демира вскочила, вцепилась ему в плечи, развернула к огню, вглядываясь в его глаза, силясь прочесть в них ответ. — Мне легче станет? Тебе стало легче, Халзан? Сколько вы вот так, вне закона, дорогой мести идёте? Легче тебе?

Он опустил глаза, не выдержав боли в её взоре и отчаяния в словах.

— Когда я напоила кровью свой топор, я почувствовала, что утоляю жажду! — призналась она. — И в этот миг мне было хорошо и легко, да, Халзан, но только в этот миг! Это значит что? Что всю жизнь я должна рубить и резать, глотать их кровь, чтобы не корчиться от боли?

— Иного нет, Демира, или ты, или тебя, — устало вздохнул он.

— Шёл по улице ночной! — разорялся меж тем Булат. — Меня ёбнули доской! Нельзя, мать твою ети, и по улице пройти!

— Ох, пойдём, — не выдержала Демира, — уши вянут.

— Балованный он у нас, — с сожалением покачал головой Халзан, — меньшой, жалели да пестовали, вот и вырос скоморох на посмешище.

Недолго простояли они на крыльце, стужа в дом погнала. Вина едва пригубили, глядели в медленно наползающую темноту, на небо, где редкие звёзды открывали, жмурили сонные глазки, на дымок от печных труб, плывущий над городищем. Молчали, слушали тишину, изредка нарушаемую далёким лаем собак. И здесь, среди таких же, как она, думающих о том же, идущих тем же путём, Демира чувствовала себя уверенно, свободно. Вот только боль в груди ширилась, разрасталась, раздирая нутро острыми клешнями. Она требовала крови, за каждую погубленную жизнь в её деревне, за каждый сожжённый дом, за разрушенный храм, за осквернённого бога.

До прихода весны оставалось чуть более месяца, и успокоить кричащую душу можно было лишь одним способом — учиться искусству войны и умению ждать. Теперь, когда она так близко к цели, когда не одинока и сильна, будучи звеном крепкой железной цепи, она должна научиться смирять свою жажду.

День расплаты придёт, всему свой срок. И тогда ничто не спасёт их, как ничто не спасло тех четверых в Магрибском трактире.