— Не хочу! — Демира отодвинула миску.

— Хоть хлебца поешь, — предложила хозяйка.

— Не буду.

— А молочка налью? — не унималась она.

— Да не хочу я, Хайна! — простонала Демира.

— А лепёшечки? — Добрая тётка не уходила, хотела утешить несчастную девушку.

— Та хуйку ей треба! — фыркнул Булат. — Та вот таку! — И согнул в локте руку.

Демира вскочила, но не успела ни шагу ступить, ни слова сказать. Халзан оказался рядом и молча отвесил меньшому брату крепкий подзатыльник.

— Ступай, дозор смени, опездал! — непререкаемым тоном велел он.

Булатка послушался, но, выходя, обернулся, улыбнулся Демире и послал ей воздушный поцелуй.

Будто прояснилось в её голове, пелена с глаз спала, угасла, растаяла обида. Демира улыбнулась, взяла хлебную горбушку, разломила, откусила от тёмной, душистой корочки.

— От то-то же, ясочка, поешь, — закивала согласно хозяйка.

— Халзан! — окликнула Демира, пошла к нему, но он предостерегающе поднял руки и легонько оттолкнул её.

— Ой, всё, не начинай!

Она улыбнулась и с лёгким сердцем вышла из дома.

Хрюша ждал её. Как всегда, сдержанный, отстранённый от душевных терзаний.

— Бери лук, — велел, — стреляй!

Прошли на улицу — окраинную, пустынную, ведущую к лесу. Демира встала у намеченного рубежа, натянула лук, прицелилась. Звонко тренькнула отпущеная тетива. Острие стрелы ударило точно в серёдку старой деревянной тарелки, прибитой к воротам.

— Теперь в край, в самый край! — велел Хрюша.

Она послушалась. Солнце в глаза било, мешало смотреть, и выстрел смазанным получился, но она попала, отколола уголок тарелки.

— В нижний теперь! — приказал Хрюша.

Демира отпустила лук, повернулась к нему.

— Что тратить понапрасну время? — спросила сердито. — Я хорошая лучница! Стрелять и так умею! Учи меня ближнему бою!

Хрюша шагнул к ней, посмотрел пристально. Ветер взметнул его волосы, откинул кудри со лба. Чёрные глаза над повязкой заискрились задиристой насмешкой.

— Ты хорошая лучница? — спросил он. — Кто это тебе сказал?

— Возьми в руку тарелку, — предложила Демира, — и я попаду в неё. Или на голову поставь. С головы собью, а тебя не задену.

— Давай, — не смутился Хрюша.

Подошёл к воротам, оторвал деревянный гвоздь, снял многострадальную посудину и поставил себе на голову, перевернув донцем вверх, точно дурацкую шляпу надел.

— Стреляй!

В его взгляде не было ни тени страха, в движениях чувствовалась спокойная уверенность. Или доверял он ей так безгранично, или в храбрости своей до безрассудства дошёл? А если рука её дрогнет? Если оступится она на тающем снеге, соскользнёт подошвой и пустит стрелу ниже? И уже не остановить будет тот нечаянный полёт острого железа, способный стать для него роковым.

Демира держала прицел, не сомневаясь в точности попадания, но медлила, не решалась выстрелить.

— Долго я ждать буду? — подначил её учитель.

Она упрямо прищурилась и разжала пальцы. Тонкий треньк отпущенной тетивы вспугнул присевшую на дорогу встрёпанную ворону. Она взлетела, громко каркая, ругая шумливых негодников, и Демира не сразу поняла, что произошло. Стрела не сбила тарелку с головы Хрюши. Стрела оказалась у него в руке. Неуловимым движением он успел схватить её, за долю мига проследив полёт.

Демира коротко выдохнула и покачнулась. В жар бросило, пот на висках выступил. Слыхала, что такое бывает, но думала, байки!

— Ты заговорённый, да? — спросила она. — Ведьмак?

— Это проворство всего лишь, — ответил Хрюша, — зоркость, ловкость, терпение и усердие в учёбе. День за днём повторение пройденного и постижение нового. Поняла?

— Поняла, — Демира опустила голову, чувствуя, как румянец стыда заливает щёки.

— Так стрелять-то будешь? — подмигнул атаман.

— Буду! — она выдернула из колчана стрелу. — Давай мишень!

Хрюша поднял оброненный гвоздь, взял камень и прибил тарелку обратно к воротам.

Демира посылала стрелу за стрелой, метко, уверенно, а её суровый наставник каждый выстрел встречал молча, будто жалея похвалы для ученицы.

"Снега зимой у него не выпросишь, не то что слова доброго!" — Стиснув зубы, гася в себе досаду, Демира схватила новую стрелу, прицелилась.

Остриё с лёгким стуком вошло в серёдку выщербленной во многих местах тарелки и раскололо её пополам.

— Отстрелялась! — коротко заметил Хрюша.

"Да неужто, дубина? — зло подумала Демира. — Сам догадался или подсказал кто?"

Она подошла к воротам, наклонилась, собирая разбросанные стрелы. Хрюша стоял рядом, не спешил ей помочь. Незачем — всякий воин сам отвечает за своё оружие.

Демира подняла последнюю стрелу, вложила её в колчан, да вдруг оступилась, соскользнула подошва на снежной каше, и она не удержалась бы на ногах, упала бы в грязь, да Хрюша поспешил, успел протянуть руки, подхватить её. Демира свалилась прямо на него, головой в грудь боднула, так что он покачнулся. Назад отступил, сохраняя равновесие, и невольно прижал её к себе.

— Тише, ласточка, сложи крылышки! — рассмеялся весело.

И она смутилась вдруг, ощутив его близость, тепло сильных рук. От Хрюшиной вязаной безрукавки пахло овечьей шерстью и чем-то знакомым, но давно позабытым. Это хороший запах был — уверенности, защиты, он не нёс опасности в себе, не тревожил, успокаивал. Может быть, точно так пахла безрукавка отца Демиры, которого она едва помнила.

— Подковки надо набить, — сказал Хрюша, — и скользить не будешь. Мирона попроси, он сделает.

— Спрошу. — Демира попыталась отстраниться, но главарь разбойников будто не заметил этого, рук с её плеч не убирал, смотрел внимательно.

Она разглядела вдруг, что у него, как у Булата, ресницы длинные, любой девке красной на зависть. И всегда хмурый или равнодушный взгляд другой сейчас — задорный, весёлый. И повязка на лице облик не портит, а о том, что под повязкой, лучше не думать.

Хрюша глубоко вдохнул и вдруг с обезоруживающей прямотой предложил:

— Надо баню истопить. Ты... это... воняешь, Демира.

Она не обиделась, сама не помнила, когда в последний раз мылась, эдак и вшей завесть недолго. Но не отказала себе в удовольствии подначить учителя.

— Надо бы, — согласилась, тоже учуяв смрадный душок, — я уж чешусь. А только смердишь-то ты, Хрюша. Обосрался, небось, когда я в тебя стреляла, а на меня валишь!

Он хотел ответить не меньшей остротой, да случайно посмотрел вниз и согнулся от хохота, качнув Демиру в своих объятиях. И она глянула и, увидев причину, рассмеялась вослед.

Хрюша стоял правым сапогом в свежей коровьей лепёхе. С рани самой хозяйка водила до быка лучшую свою корову-ведёрницу, та и шмякнула у ворот. Снежок крупитчатый шёл, присыпал, не видно было. А солнышко пригрело, стаял лёгкий покров, и угораздило же начальника ступить туда.

— Надо баню, надо! — Обессилев от смеха, Демира привалилась щекой к Хрюшиному плечу.

— К деньгам примета! — Со знанием дела заметил он и, не отпуская её, приобняв, так и повёл во двор.

А ей хорошо было. Грызущая без устали боль умолкла внутри, и там оттаяло будто, ожило. Так было, когда её обнимал Ливий. Утихал пронзительный вой в сердце, тихий уют наполнял. И удивлял Демиру такой отклик души на тепло крепких Хрюшиных рук. "Это потому, что он добр ко мне, в отряд взял, науке воинской учит", — объяснила она себе.

Во дворе он остановился, но руку всё так и держал на её плече. Тяжёлая, каменная ладонь не давила, сжимала легонько. Пальцы распустились, тихонько, по-дружески похлопали, погладили.

— Ступай, сыщи Булатку, — велел Хрюша, — пущай воды наносит, бездельник. А я растоплю. В первый жар пойдёшь? Рубаха чистая у тебя найдётся?

— Пойду, — улыбнулась Демира, — и рубаха есть.

— Ну, ступай, — повторил он и добавил, наконец, чего она ждала весь день: — Славно ты нынче стреляла! — а потом осторожно коснулся кончиком пальца её брови, очертил тонкий контур и сказал: — Береги глазки, ласточка. Большая удача такую меткость иметь!