— Чего тебе моя голая жопа покою не даёт, а, Хрюша? — подмигнула Демира.

— Так баская у тя задница, вот и не даёт! — Булат натянул поводья, прицокнул языком, стукнул коня по бокам подковами сапог, и первая телега пошла со двора.

— Око Сварога да освещает вам путь! — крикнула вослед Демира и повернулась к Хрюше. — А что? — спросила, насмешливо щуря глаза. — У меня баская задница?

Атаман, точно не расслышал её вопроса, прошёл вперёд, затворил ворота за последней выехавшей телегой. Вернулся, спросил:

— Чего спать не ложилась?

— Да какой тут сон? — Она зябко передёрнула плечами.

Доставал ветерок-то через лёгкие рукава рубахи. Хрюша молча сбросил с себя короткую овчинную доху, накинул ей на плечи и опять приобнял, закрывая от холода.

— В дом пошла бы? — предложил. — Застынешь.

— Ты застынешь, — возразила Демира, — ухажёр! Скидай уж и кафтан!

— Перебьёшься!

— Плохой ухажёр, однако! — засмеялась она. — А последнюю рубаху?

— Дура, мне сильные воины нужны в отряде! — снисходительно объяснил он. — И так переход предстоит, не хватало до пути ещё простынуть!

— Вот неча на переход-то валить! — не унималась Демира.

— Давай в дом, — он легонько подтолкнул её к крыльцу. — Каждый на перечёт, и так троих потеряли.

— Трое, значит, — она помрачнела.

— Трое, Демира. Дозорные и сигнал подать не успели, пали от метких стрел. А поднял всех, знаешь, кто?

— А кто? — она обернулась, смотрела с интересом.

Хрюша по-своему истолковал её взгляд, решил, что на руку его искалеченную смотрит. Опустил вниз ладонь, на которой не доставало мизинца и одной фаланги безымянного пальца.

— Миронка! — сказал. — Он за кобылу тревожился, ожеребиться должна. Встал её проведать. И увидал скачущих солдат.

— Так на запоре ж ворота были! — не понимала Демира. — Крепкие, тесовые ворота! Они задержали бы отряд, не дали на двор проехать, а тем паче в дом пройтить! Ломать пришлось бы! Двумя засовами ведь подпёрты!

— А пойдём, вернёмся, покажу тебе что, — предложил атаман, — только запахнись, холодно.

Демира послушно застегнула деревянные пуговицы, спокойно сознаваясь в душе, что больше обрадовалась бы, если бы это сделал Хрюша. И не надо прятать ладонь без мизинца! Нашёл чего стыдиться!

— Куда идти, начальник? — Она взяла его за руку, потянула. — Веди!

Будто в темноте шла, дороги не видя! Удачный предлог отыскала, пусть ведёт! Обхватила его коротенький безымянный палец и тихонько погладила рубец шрама, что остался на месте мизинца. Хрюша дёрнулся, но она удержала, не отпустила его руку. Он сдался, подвёл её к воротам.

— Гляди, — показал.

Оба толстых засовных бруса были перепилены аккурат посередине, создавая со стороны видимость запертых ворот, но стоило наддать снаружи, легко открывались.

— Кто это сделал? — побледнела Демира. — У нас же крыса в отряде!

— И крыса та ждала, потому и свет в зале не погасила! — пояснил Хрюша. — И всё получилось бы, как она задумала! Да Миронка, пойдя до кобылы своей, все её планы и спутал!

— А кто крыса, кто? Как сыскать её теперь? Ведь среди нас!

— Сыскали уж, — успокоил он, — за чем крыса пошла, то и нашла. Челобай это.

— Так убит Челобай же!

— Убит, — согласился Хрюша, — то Миронка его. Он крик-то поднял, побудил всех. Челобай не спал, сидел там в зале, затаившись, ждал мерзавцев! Мирон бросился на него, к праотцам и отправил. И хоронить эту крысу мы по чести не станем! В тот овраг Булатка сбросит, куда и прочую падаль.

— Атаман! — налетевший порыв ветра не дал Демире договорить, сбил с головы платок, на затылок скинул.

Она поправить не успела, как начальник подоспел, подтянул, как надо, завязал туго и концы под ворот дохи спрятал.

И такой родной, привычной показалась девушке его забота, так хорошо на душе сделалось, что она опять перехватила его замёрзшие пальцы и нежно сжала в ладонях.

— Пойдём в дом, Демира, — Хрюша вдруг смутился и неловко высвободил руки, хотя видел — она отпускать не хотела, держала крепко.

— Атаман, так и до смуты недалече! — вырвалось у неё то, что на душе давно накипало, да сказать не решалась. — Если один предатель, то и другие могут, на него глядя! Закисли от безделья да сытой жизни! Добр ты, с ними жёстче надо!

— Ну, ты меня ещё поучи, воительница беспортошная! — добродушно рассмеялся он.

— Я в штанах! — вспыхнула она. — Теперь до смерти мне про голую жопу вспоминать станешь?

— Всё-всё, забыл. — Хрюша довёл её до крыльца и, стоя на ступеньку ниже, так что ростом они теперь сравнялись, положил ей на плечи руки и в глаза смотрел. — Второй год на исходе, как я с ними справедливости ищу, — поведал, — и до Челобая крысюков в отряде не было. И не будет более. Всего предчаять я не могу, но и не слепой тоже.

— Да, верно... — теперь, видя так близко перед собой его лицо, смутилась уже она и опустила голову. — Ты не серчай, если что не так сказала.

— Да всё так, Демира. Идём в дом. Попей молока, хлеба поешь и ложись. Спи днём, копи силы, ночью в путь тронемся.

— Твоя воля, начальник, — она перечить не стала.

Сняла доху, отдала ему и скрылась за дверью. Сходила на кухню, взяла из миски печёное яичко, хлеба кус, съела, запила молоком и пошла спать. И теперь уснула легко и спала до обеда.

Разбудил её весёлый звон капели. Тепло пришло, весь день ярко сияло солнце, воздух наполнился звуками и запахами весны. Хвала богам, перезимовали.

Разбойники по комнатам разошлись, отдыхали перед дорогой. Демира, маясь от безделья, пошла во двор и у амбара застала Мирона.

— Ить, пакость какая! — Он замахнулся лопатой на что-то, лежащее на земле, да не решился ударить, опустил.

— Что там у тебя? — Хрюша поставил на телегу бочонок, надёжно пристроив его посреди прочих припасов, пошёл к конюху.

И Демира приблизилась. У амбарной стены, где снег стаял, на солнечной, нагретой стороне лежала маленькая горка муравейника.

— Откуда взялся? — Мирон почесал затылок. — За осень нарос, а я проглядел! Теперича проснутся, полезут во все мешки! Раскидать хотел, да чё-то жалко стало.

— Живые же твари, — согласился Хрюша. — Давай в лес хоть снесу.

Забрал у конюха лопату и снизу ловко поддел муравейник. Удачно снял, не разворошив, точно кус пирога положил на тарелку.

— Пойду, сыщу полянку да ссажу их туда, — бросил добродушно.

— Можно, я с тобой пойду? — спросила Демира, догнав его. — Пройдусь хоть, а то помру со скуки.

— Ладно, — не возражал он.

Вышли со двора. Грозный атаман разбойников с муравейником на лопате и ученица его — ладная девка, которой человека убить топором так же просто, как дров для печки наколоть. Хрюша, большой, высокий, широко шагал, Демира едва поспевала за ним.

Лес начинался сразу за домом, и дорога через него проходила.

Сугробы осели, стали ноздреватыми, серыми, талая вода ручейками сбегала с пригорков. Солнце ярко припекало, совсем по-летнему. Демира скинула платок, отбросила косы на спину.

— Тут осторожно ступай, — нарушил молчание идущий впереди атаман. — Валежник под снегом, не видно, ноги переломаешь.

— Туда, может, на взгорье? — предложила она. — Там лысинка, видишь? Снежок сошёл уж, листва прошлогодняя рыжеет. Где-нито под деревцо пристрой своих муравьёв.

— Пошли туда, — не возражал начальник.

Поднялись на пригорок. Снег почти сошёл на полянке, просыхала на солнце прошлогодняя трава. Хрюша подошёл к крепкой берёзе, опустил лопату, скатил муравейник ей под корни.

— Доброе местечко, тепло тут.

Демира шагнула к поваленному бурей дубку, села. Подняла вверх руки, проворные пальцы быстро расплели косы, разбросали свободно волосы. Она подставила лицо солнцу, закрыла глаза и сидела так, вбирая в себя тепло и свет, будто пробившийся из-под земли зелёный росточек. Слышала, как атаман тихонько вздохнул, садясь рядом. Дерево скрипнуло под тяжестью его тела.

Демира ждала, что обнимет, но он не двинулся, не коснулся её даже случайно. Молчал. И ветер утих, только ликующее пение птиц звенело высоко в небе, приветствовало весну.