Вскричав отчаянно и зло, она бросилась вперёд, схлестнула клинок с чужим мечом. Противник точно стальной рукой сжимал оружие, отразил её атаку, назад отбросил. Она едва на ногах удержалась.

— Стой, Демира! — раздался властный окрик. — Остановись! Опусти меч!

— Хрюша! — глухо выдохнула она.

— Совсем обезумела, своих не видишь? — в его голосе укор прозвучал, а в глазах восхищение вспыхнуло. — Троих в щепки искрошила! Всё, кончен бой! Хлопцы раненых добивают.

— Живые есть? — прохрипела она. — Чтоб на ногах стоять могли?

— Коль надо, поищем, — не возражал атаман. — Суд вершить желаешь?

— Душа горит!

— Передохни, — предложил он, — успеешь ещё поквитаться.

Разбойники разжигали костры, обыскивали трупы убитых, забирали оружие, деньги; кто сапоги с мертвяка стаскивал, кому мундир приглянулся. Атаман подвёл к огню свою ученицу, отдал ей бурдюк с медовухой. Демира сбросила доху, вот только мёрзла, а теперь жарко стало. Кто-то из товарищей сунул ей в руку кус хлеба. Она вытащила зубами пробку и жадно глотнула из горлышка. Задохнулась, столь крепким показалось питьё. Откусила хлеба, съела, потом отпила ещё медовухи.

Затихли предсмертные вопли добиваемых солдат и храп издыхающих лошадей. Одни разбойники взялись свежевать конину да набивать седельные мешки мясом. Другие кошели с золотом собирали, оружие сносили в одно место, бурдюки с вином отвязывали, сумы с припасами, убитых с дороги стаскивали и бросали за холмом. Работа всем нашлась, много вражин положили, славно покуражились. Устали волочь мертвяков, взмокли от пота, поскидывали верхнюю одёжу. Подтягивались потихоньку к костру, где Мирон жарил конину, а рядом сидела притихшая, уже изрядно пьяная Демира.

Она смотрела на огонь, и в языках пламени ей чудился танец диковинных красных цветов, взлетающих вверх, кружащихся в вихре.

Занималась заря, бледнела луна в небе, таяла позолота на лике царицы ночей, смывалась молочной пеной рассвета.

— Атаман, с этими что делать? — хлопцы подвели к костру двоих солдат, обезоруженных в бою, легко раненых.

— Вон, ей отдай, — начальник кивнул на свою ученицу, созерцающую пляску огня, — пущай потешится.

— Демира! — Буслай подошёл, тряхнул её за плечо. — Атаман велел полонённых тебе отдать! Делай с ними, что хошь!

— Что хочу? — отозвалась она, рассеянно глядя на стоявших перед нею мужчин, и вдруг лицо её переменилось, блаженная задумчивость сошла с него, уступив место пугающей бледности.

Демира медленно поднялась, не сводя глаз с пленников, шагнула к ним. Долго стояла, молча глядела в упор, потом поднесла к губам бурдюк, отпила из него и опустила руку к поясу, отвязывая висевший на нём мешочек.

Разбойники хлебали вино, закусывали мясом, похохатывали, заключая пари, пытаясь угадать, какую казнь изберёт их соратница для этих двоих несчастных.

— Помнишь меня? — тихо спросила Демира солдата, что стоял от неё слева. Тот отрицательно покачал головой. Он понимал, что смертный час близок, но держался достойно, не выказывал страха, не молил о пощаде. Образ разбойничьей шлюхи с чёрными косами и страшным, проникающим в самое сердце безумным взглядом, не всколыхнул гладь озера его памяти.

Девка, не сводя с него глаз, раскрыла свой мешочек, запустила в него руку, зачерпнула что-то полной горстью.

— Не помнишь, значит? — усмехнулась она. — А вот это помнишь? Помнишь? — подскочила к полоннику, сшибла с ног и принялась набивать ему рот тем, что держала в руке. — Помнишь?! — кричала. — Помнишь?!

Разбойники застыли на месте, не дожевав мясо, не допив вино. Демира была страшна, на себя не похожа. Косы её растрепались, зрачки расширились, и глаза сделались совсем чёрными, будто две бездонные ямы. Ничего человеческого не осталось в лице её.

Пленник стонал, задыхался, пытался увернуться от её рук, сплюнуть белый песок, что совала она в его рот горсть за горстью. Лицо его побагровело, пена выступила на губах.

— Что она ему в глотку пихает? — прошептал Булат, не замечая, что голос его подсел, став едва слышным.

— Соль как будто, — отозвался потрясённый Халзан.

— Жри, тварь, жри, покуда не вспомнишь! — орала Демира. — Познай вкус соли, как я тогда познала! Вы ж за солью нашей приезжали! За оброком! Жри! Посолонись как следует!

Солдат задохнулся бы, уже хрипел, глаза выпучив, да сумел в последнем проблеске сознания цапнуть её зубами за руку. Она закричала теперь от боли, вцепилась другой рукой ему в горло, сжала пальцы, прорвав ногтями кожу.

— Кадык вырвет, — ахнул Булат, не в силах оторвать взгляд от ужасного зрелища.

Халзан ринулся было вперёд, но Хрюша удержал брата.

— Не надо, — голос его звучал ровно, утратив всяческие чувства, — не мешай ей.

Солдат, задыхаясь, разжал челюсти, и Демира отпустила его шею. Встряхнула окровавленной рукой, уронив на землю красные капли. Соль попала в свежую рану, жгла ладонь.

Тишина воцарилась на месте побоища, и нарушали её лишь хрип пленника да тяжёлое, сорванное дыхание мстительницы. Взгляды всего Хрюшиного воинства были прикованы к ним, люди с жадным любопытством и страхом ожидали развязки казни. Второй солдат стоял ни жив ни мёртв, проклиная того разбойника, что выбил меч из его руки и, лишив оружия, взял живым.

— Ну, что? — провалы чёрных глаз Демиры вновь обратились на лежащего на земле пленника. — Вспомнил меня? Я сказала тогда, что все вы кровью умоетесь! — она громко рассмеялась и опустила ладонь на лицо солдата, провела вниз, вымазывая красным его лоб, глаза, нос. — Вкусна соль с кровью? — проорала исступлённо. — Наедайся досыта!

Он попытался достать её ногой, да удар слабым вышел, едва задел, но ей хватило, чтоб окончательно сорваться. Демира бросилась на врага, крича и ругаясь, не замечая текущих по лицу слёз, била куда ни попадя и до смерти забила бы, да Халзан не выдержал, шагнул к ней.

Холодное железо рукояти меча коснулось её руки и привело в чувство.

— Нет, — прошептала Демира, отстраняя оружие и вытирая слёзы, — не так!

— Как? — тихо спросил Халзан, наклоняясь к ней, околдованный её безумием.

— Меж двух молодых берёз привяжите его! — потребовала она. — И отпустите! Чтобы в клочья эту падаль разорвало!

— Демира! — брат атамана содрогнулся, не выдержав её мёртвого взгляда. — Что ж так люто-то...

— Люто?! — взревела она, цепляя его за грудки, и встряхнула, обдирая ногти о дублёную шкуру дохи. — Люто, говоришь?! Жалеешь его?! Забыл сестру свою?! А вот я своих помню! Он Зофью! Вот так! — Она подняла ногу над связанными руками пленника и с силой опустила, давя железной подковой его запястья.

Хрустнули кости, солдат истошно закричал, забился, заскрёб подошвами сапог о землю.

— Ей шестнадцать вёсен было! — орала, брызгая слюной, Демира. — Он сначала ей руки переломал, а потом снасильничал! А он! — она ткнула пальцем в едва державшегося на ногах второго пленного. — Последним на неё залез! Она жива была, ещё дышала, и он, когда натешился, свернул ей шею, как курице! А ты жалеешь его?!

— Пощади! — не выдержал солдат, упал на колени. — Я не виноват! Мне приказали! Пощади! Во имя всех богов!

— Пощады просишь, падаль? — прищурилась Демира и отбросила ногой дрожащее рыдающее тело. — Не будет тебе пощады! За всё мне ответите! За каждого из моей деревни!

Она подошла к упавшему, низко наклонилась, всматриваясь в перекошенную от страха рожу. Сапогом точнёхонько по носу попала, в кашу расквасила. Он ожидал, что бить станет, как товарища только что, но она лишь напомнила свистящим шёпотом:

— Зофью ты не пощадил!

Отошла от него, повернулась, оглядела первого, избитого. Тот корчился на земле, открывал рот, силясь сплюнуть пузырящуюся на губах кровь, и взгляд его был полон животного ужаса.

— Зофья! — прокричала Демира. — Вильма и сынок её Зденек, ему двух годков не было! Рика! Она была беременна! Дедушка! Это только мои родные, а других селян, знаешь, сколько?! — Она шагнула к Халзану, оглядела его. — А ты сказал — люто? — повторила и уже не кричала, тихо сказала, обессилела, смертной тоской исполнился её голос.