— Боятся рядом присесть, — пояснил Мирон, — ведьминой силы боятся. И Далерку теперь боятся, бают, что ведьмаком тоже стал, с этой белобрыской связамшись.

Далер спокойно хлебал мучную затируху, с улыбкой поглядывал на сидевшую напротив Форельку. А она на него не смотрела, ела, двигая ложкой, как во сне, медленно, размеренно. Лицо её ничего не выражало, розовые в утреннем свете кристаллики глаз ни на ком не останавливались, никого не видели, вглубь себя смотрели. Она не моргала даже, не вздрагивали пушинки белых ресниц. Точно статуя хладная сидела среди живых, пришелица с того света. Демире не по себе сделалось.

— Доброй раницы! — поздоровалась она с соратниками.

Те вразнобой ответствовали, желая атаманше светлого дня и долгого здравия. Далер повернулся тоже, сверкнул серебром взгляда, в котором тепло сейчас таяло, умиротворение.

— Здравствуй, Демира! С возвращением, Булат! И тебе не хворать, Халзан!

Средний брат кивнул, благодаря. А меньшой, приняв от Мирона ковш с водой и выпив половину, утёрся и спросил бесстыдно:

— И как оно с ведьмою, а, Далер?

Бывший оброчник поперхнулся кашей, закашлялся. Кабарга потянулась через стол, похлопала его по спине.

— Ишь, скабрёзник, язык, что помело! — Погрозила кулаком задире. — Ступай, куда шагал, и обратно возвертайсь, возляжь! Отвара принесу тебе, а после уж и поешь!

— А что с ведьмой ему? — засмеялась Демира. — Он же сам ведьмак и всегда им был!

— Да ладно? — не поверил Булат. — Энтот-то малахольный?

— Точно так тебе говорю, — подтвердила она. — Вон и Халзан подтвердит, потом расскажет, как тебя врачевали вчера. Так что помягче слова-то выбирай, а то как бы пожалеть не пришлось!

Булат оглядел притихших, настороженных разбойников, пожал плечами, веря и не веря.

— Да ну вас! — сказал, поднялся с лавки и потопал в нужник.

Демира сделала знак Халзану, он чуть заметно кивнул, встал и пошёл за братом.

— Добро, — согласилась Кабарга, проследив за ними взглядом, — а то брякнется где-нито. Слаб ишшо. Дни три тут побудем, — решила, обращаясь к атаманше, — пока оклемаются ладом твои болезные.

— Как скажешь, — не возражала Демира. — Всё, что хочешь, проси, ничего не жалко. Спалось-то как вам, удобно? Может, надо чего?

— Чего мне, старой, надо? — свела лохматые брови знахарка. — Сыта, одета, чего мне ещё? Холстин бы на новую рубаху, юбку пошить тож, вона, исшеркалась вся, скоро станет, что твоё сито. Шерсти, безрукавку связать, платок.

— Всё получишь, — обещала Демира. — А внучке твоей?

— А ей он, — Кабарга уставила в Далера узловатый палец, — всё, что потребно, даст. Вон, глянь на рожу евонную, сам не в обиде!

— Тебе ли, бабка, Булата за язык попрекать?! — рассмеялся Далер, поднялся с лавки, потянул за руку Форельку. — Сама метёшь, не спотыкаешься! Мы за грибами, Демира, — доложился командующей. — Последние грузди идут, соберём, зима со дня на день ударит. Бабка, ты без внучки управишься?

— Управлюсь, ступайте! — отмахнулась Кабарга. — Форелька, осинных веточек наломай мне.

Блаженная не изменилась в лице, услышала ли, поняла, не разобрать по ней было, встала и пошла за Далером.

— Аж дрожь по хребту! — шепнул Буслай Корнилу. — Ни в жись не залез бы на такую!

— Дак сказала ж начальница тебе! — Корнил повернулся, постучал ему пальцем по лбу. — Ведьмак он! Она ведьма, и он ведьмак, вот и ладно им! Допёр?

Булат и одноглазый Ярём выздоравливали медленно. К ночи обоих лихорадило, к утру отпускало, полдня спали, маялись животом, долго донимала слабость, и дрожь из рук не уходила.

Булат ныл, бранился, просил то медовых пышек, то пирогов с грибами, то спинку ему погладь, то сказку расскажи. Всегда полный бьющей через край жизнью, он с трудом переносил вызванную хворью немощь, изводил домашних, выплёскивая на них обиду за вынужденное бездействие. Демира его придирки сносила безропотно, жалела от всего сердца, баловала точно дитя. Знала: поправится, прежним станет. Живой, главное, живой, ушёл от смерти! А Халзан не сдержался однажды, допёк его меньшой братец, то жарко ему, то холодно, то открой окно, то закрой окно, подушка жёсткая, одеяло кусачее.

— Вставай и стели сам, поросёнок! — рявкнул в сердцах. — Ступай в сенник, набивай себе новую подушку! Надоел хуже комара пискучего, пуще коросты липучей!

Булат открыл рот, хотел отлаяться по привычке, да не посмел, буркнул что-то про себя, к стенке отвернулся и с головой накрылся. А утром поднялся молча, пока спали Халзан и Демира, и, когда проснулись они и сошли в трапезную, уж вытягивал ухватом из печи горшок с кашей, которую сам и сварил.

Кабарга с Форелькой у внезаконных больше недели прожили. На второй день, как болезные в себя пришли, выпал снег, и возвращаться в деревню нельзя было, след хорошо виден, выдаст ставку, дорогу укажет.

Знахарка за эти дни подлечила старые раны разбойникам. Беглые каторжане все скрипотой в суставах маялись, болями в хребтах, прострелами в поясницах, сказались годы тяжкого труда. И прочие отрядники тоже: кого чирьи мучали, кто по нужде ходил со слезами, кто застарелой простудой терзался, харкатину извести не мог. Одним позвонки на место поставила толковая лекарка, другим больные зубы вытащила.

Далер, как и прочие, выполнял привычную работу, а Форелька всюду за ним хвостом ходила, понимала, что нужно сделать, где подсуетиться помочь, но ни словечка за всё время не обронила и смотрела сквозь всех в никуда, будто никого не видела. Ночевала с ним только, бабка одна спала. К Форельке пообвыклись все, а всё же сторонились, побаивались и на Далера поглядывали с уважительной опаской.

— Дурни дикошарые! — бухтел Булат, поплёвывая сквозь зубы. — Я бы, не будь тебя, Демира, давно бы беляночку эту у твово писаря отбил! Тихонькая, послушная, мечта, а не баба!

— Иди, кто ж тебя держит! — беззлобно смеялась командующая. — Сначала тебе Далерка шею намылит, а потом Форелька хозяйство узлом завяжет! А потом уж я тебе отвешу и в постель к себе не пущу более!

— Я ж это! — пугался Булат. — Прикидываю тока! Чё сразу начинаешь?! Куда я от тебя, лучше тебя не сыскать! Демира! Ну, ты чё?! — И лез обниматься.

Халзан вздыхал, бормотал ругательство и возвращался к работе.

Спустя седмицу и пару дён, когда запорошил под вечер снег, засобиралась в обратный путь Кабарга. Ведьмак новооглашенный в провожатые подрядился, к нему Демира ещё двоих мужиков приписала. Путь до деревни не близок, в дороге всякое случиться может, одному небезопасно. А в последний момент и сама решилась сопроводить.

Все вышли во двор проститься со знахаркой. Благодарили, хорошей дороги желали.

— Бабка, ты не обижайся, если что не так. — Булат подошёл к старой лекарке, поклонился. — Век тебя не забуду!

— Ей обязан будь! — изрекла Кабарга, указуя кривым пальцем на Демиру. — Она тебе дорогу жизни освещает! И он, — вскинула острый подбородок, кивнула на Далера, — отражение света её!

— Ступайте с миром! — пожелал и Халзан доброго пути.

— Сами с миром оставайтесь! — от сердца взмолилась начальница. — Чтоб вернулись мы, и ладно всё было! Чтобы этот свербигузок ничего не вытворил, смотри за ним! — наказала среднему брату.

— Сама ты ветрогонка! — показушно обиделся Булат.

— Всё, стронулись, отворяйте калитку! — велела атаманша.

Булат метнулся к ней и сунул в руку горстку сушёной вишни. Демира молча приняла подношение, но он успел ухватить наполненный теплотой её взгляд и улыбнулся, как всегда ей улыбался, так же тепло, от всего сердца.

— Веди себя хорошо! — напомнила напоследок командующая.

Булат сдвинул брови, оттопырил нижнюю губу, поднял два пальца, коснулся лба, отвёл в сторону, салютуя, и закрыл за Демирой тяжёлый железный засов.

Происшествий в пути не случилось. На полдороге до деревни попрощались со знахаркой и её внучкой. Форелька и при расставании смотрела на Далера так, будто не видела. Иней намёрз на её белых ресницах, крупные снежинки таяли, растворяясь в молочной кипени волос, платок сполз на затылок. Далер подтянул край, закрыл ей голову и лоб, увязал под подбородком концы и упрятал под доху. Форелькин далёкий взгляд не коснулся его, в свете луны глаза её сияли чёрными алмазами, оправленными в серебро ресниц и ничего в тёмной глубине не отражали.