Она видела каждого. Видела Халзана, что сражался с безмолвным ожесточением, поражая врагов точно в сердце. Видела Булата, как яростно и грязно бился он, нанося смертельные раны, от которых умирают не сразу, а после бесконечных минут мучительной агонии.

Она видела Силана, вымещающего боль обманутой надежды в кулачном бою с таким же здоровяком, как и сам. Отбрасываемый пудовым ударом, он поднимался и валил с ног врага, падал ему на грудь и вбивал его в камни мостовой. Она видела утончённо-прекрасную дуэль Далера на кинжалах. Бывший оброчный писарь, мнивший, будто он не убийца, отточенным клинком, как заострённым пером перечёркивал чужую жизнь. Беглые каторжники, забыв всё, чему учились долгую зиму, дрались так, как прорывались к свободе прошлой осенью. Всё в их руках становилось оружием — брошенная телега, сорванная с петель дверь, булыжники, преграждающие проезд в тупик улицы.

Улицы пылали. Горел доходный дом старого сквалыги Кефы, занятый солдатами, вспыхнул трактир Зинны, а Корнил и Бардаш выволокли умоляющего, плачущего хозяина в одних исподних портках. Поставили его коленями на мостовую и отсекли голову. Ещё до снегов стало известно отряду, что жадный трактирщик отворил солдатам ворота в ту ночь. По его трусости и предательству погиб атаман и его люди, и мирные женщины были казнены по его вероломству.

Булат мчался к ним, сквозь огонь и чёрные силуэты дерущихся подскочил к обезглавленному телу, пинал его в злом бессилии. Рухнул рядом с мёртвым на колени, запрокинул голову, вцепился в волосы и кричал проклятия в чёрное дымное небо. Потом бросился на Бардашку, занес для удара кулак, а Корнил встал между ними, перехватил его руку и обнял обоих, и они плакали на его груди, мешая слёзы с кровью.

Бардаш не просто убил предателя, он свои свёл счёты с трактирщиком Зинной — среди казнённых женщин была и его любимая. Булат знал это, а Бардаш знал о потере Булата, но успел поквитаться первым.

Перед взором командующей одна за другой разворачивались сцены возмездия, и в каждом мстителе она видела себя. Пламя пожарищ ярко освещало главную улицу — Демира снова лила свет, служила огненную кровавую мессу. Теперь только так могла освещать мир последняя храмовница Солнца, обесчещенная и перерождённая, восставшая из смерти, как Феникс из пепла.

К рассвету в живых не осталось ни одного солдата. Первые солнечные лучи коснулись флюгеров на крышах, лизнули их медные шпили и поспешили спрятаться за облаками. Солнце сокрыло лик свой, не желая видеть залитые кровью и заваленные мёртвыми телами улицы, скелеты сожжённых домов и стаю волков в человеческом обличии, утоливших, наконец, выжигающий их души голод.

Весь день скидывали на телеги трупы и свозили к болоту. Топь бездонная приняла всё. Наскоро перевязав раны, в грязной, окровавленной одежде, сгружая убитых, пили тут же, страшно, до свинячьего визга, орали, сквернословили и валились с ног там, где настигало беспамятство. Демира никого не останавливала. Бродила среди них, равнодушно принимая признания, отстраняя припадающих к руке, касалась склонённых голов, марая в крови ладони, кивала, благословляя без слов.

Жители боялись носы из дома высунуть, тайком из-за заборов наблюдали, как справляет мятежный отряд поздние поминки по атаману. Значительно меньшие числом, они не только уничтожили государев гарнизон, они сделали это без единой потери. Никто не погиб, и потому войско Демиры внушало горожанам суеверный ужас. Она продала душу Смерти, слухи оказались верными, тёмные силы охраняли внезаконных, оставляя их невредимыми. Запуганные, забитые люди боялись безумную воительницу пуще гнева правителя. С ним можно было договориться, они знали, что последует за неповиновением. Нужно было лишь выполнять указы, платить оброк и молчать, жить так, как привыкли годами. Государь смертен, закончится отпущенный ему срок и придёт новый правитель, лучше, справедливее, милосерднее. На слепую веру в доброго хозяина уповали привыкшие к послушанию люди, то было вшито в их сознание испокон веков. Но с ней нельзя договориться, она не человек.

На другой день, когда отмылись от крови на постоялом дворе Яниса, начали понимать внезаконные, что чужие здесь, что внушают местным только страх. Хозяйка трактира Ханна улыбалась через силу, справляла работу будто с оглядкой, всё время прислушиваясь, ожидая, что вот-вот ворвётся во двор царская конница. Янис, тяжко переболевший зимой, исхудавший, серый, разливал скверное разбавленное пиво, вздрагивая от каждого шороха. Войдя в город, воины Демиры не вернули его, бессильны оказались перед неизбывным вековым рабским страхом его жителей.

Она упрямо делала вид, что не замечает, как при виде её люди по-куриному окунают головы в плечи, отводят взгляд, шепчутся за спиной. Ей нужно было воздать своей орде по заслугам, и растеклось по улицам жаждущее женской ласки войско, истомлённое долгим постом.

— Никакого насилия! — предупредила Демира напоследок. — Никаких угроз! Призовите в помощь всё ваше обаяние. И все ваши деньги, — добавила насмешливо.

Вдов и незамужних в Кирхуке достаточно проживало, и победители не встретили отказа. Но без охоты, без радости, без стремления притушить кипение горячей крови падали в объятия хмельных разбойников женщины, равнодушно принимали щедрые дары. Всё равно им было, мятежник или солдат, безропотно покорялись мужской похоти, привыкшие быть чьей-то вещью. Мужики возвращались на постоялый двор притихшие, смурные, много думали.

Назавтра опять пошли к тем же бабам и так же встречены были — выученной кроткой улыбкой, безволием, угодливостью. Отдали всё, что взяли с собой из отрядной казны и виноватые, растерянные уходили, простившись навсегда.

— Это не то, командующая! — признался Силан, подсев за стол к Демире с кружкой пива. — Она будто кукла послушная! Верти как хочешь!

Атаманша чуть заметно кивнула.

— Ты знала, что будет так? — прямо спросил разбойник..

— Предполагала, — не запиралась Демира, — но надеялась, что зима под надзором солдат не выстудила в них человеческого. Думала, что живая кровь воскресит их. Ошиблась. Для них мы худшая власть, чем та, что была.

— За то ожерелье, что я повесил на шею Златки, любая другая неделю бы со мной из кровати не вылезала! — тоскливо протянул Силан. — Понимаю, не дурак, что за деньги любовь не купишь, но как бабы любят за деньги я тоже знаю, начальница!

— Так ты до Златы-белошвейки ходил, что ли? — коротко рассмеялась Демира. — Так немудрено, что она от тебя нос воротила, она с Миронкой по лету хороводилась.

— Да не белошвейка, другая Злата! — отмахнулся Силан. — Ту, что с Миронкой, я знаю. Он и сейчас с ней, мерин старый. Борозды не портит, — усмехнулся едко. — У кого бабы прежние остались, у тех по старой памяти сладилось, — пояснил. — А большинство кукол соломенных тискали. Они нас боятся. Мы отверженные, — заметил с горечью.

— Всё так, — кивнула атаманша, — но ты сам выбрал этот путь, я не неволила. Булат пошёл поклониться памяти своих женщин, — добавила, помолчав. — Другие хлопцы по городу разбрелись, поминая атамана и павших товарищей. Ты тоже сходи, душу успокой. Завтра уедем отсюда.

— Командующая! — К ним подошёл Халзан. — Старейшины тебя на совет зовут, — сообщил.

— Я знаю, что они скажут. — Демира поднялась из-за стола. — Идём со мной.

Войдя в сумрачный зал, она поклонилась сидящим на трибунах хмурым старцам. Халзан остался стоять поодаль. Некоторое время совет молча смотрел на неё, потом главный старейшина проговорил:

— Наши люди боятся твоих людей. Никто не хочет платить своей жизнью за твою войну.

— Это не моя война, — холодно возразила Демира, — это наша война.

— Мы предпочитаем платить за свой мир! — веско заметил старейшина. — Плохой мир лучше хорошей войны!

— Я не требую платы за мирную жизнь, как не требовал её прежний атаман, — сказала Демира.

— Но заплатить пришлось многими жизнями! — угрюмо напомнил старец.

— Не мне заплатить, — поправила она.

— А разве это имеет значение? — уточнил он.