Про оплату параграф молчал. Молчал он, по моей классификации, красноречиво: запрета не было. А где нет запрета и есть интерес службы, там, как учит целинская экономика, возникает тариф, просто негласный.

Полкредита минута связи с домом, напомню. Ноль шесть на счету. Матери через месяц-другой захочется не только текста «жив, учусь», ей захочется видео, минуты полторы, и стоить эти полторы минуты будут как два дня моей прошлой зарплаты. Параграф о вспомогательных работах я выписал себе тем же карандашом, рядом с пунктом двенадцать, и на полях поставил значок, которым дома помечал живые узлы в мертвой туше: кружок с точкой. Разработать.

И, наконец, третья находка тех недель, самая важная. Ее я не вычитал в уставе, ее я вычислил по уставу, методом от противного.

Мне нужно было тихое место. Не для себя, я-то потерпел бы: седьмая неделя молчания в тумбочке подходила к той границе, за которой молчание перестает быть режимом и становится состоянием. Мне нужно было место, где можно вскрыть питбой, подключить наушник и полчаса разговаривать вполголоса, не оглядываясь. Кубрик отпадал: три пары ушей. Технические горизонты из нарядов, отпадали тоже: туда не ходят кадеты, значит, кадет там, это событие, а событие, это доклад.

Я пошел от устава. Взял свою разметку и стал искать место, которое существует на бумаге и не существует в жизни: помещение, которое по документам занято, а по факту брошено. Такие места есть в любой системе старше десяти лет, это закон сохранения бардака, и находят их не ногами, а по документам: ищи объект, у которого статус «в процессе» держится дольше года. «В процессе», это бумажная кома: объект жив по ведомости, мертв по факту, и навещать его некому.

В доступных кадету хозяйственных описях кампуса, они висели на общем терминале, кто бы их читал, таких объектов нашлось четыре. Два отпали при проверке ногами: в одном складировали списанную мебель, живое движение, во втором оказалась голубятня… вычеркиваем, не голубятня, а клетушка, где старшина такелажной палубы, судя по запаху и инвентарю, гнал что-то из концентрата компота, и туда я не то что селиться, я туда смотреть больше не стал, целее буду. Третий объект был хорош, но далеко, сорок минут от кубрика в один конец.

Четвертым в списке стояла вентиляционная секция В-11-бис за мастерскими дока, «выведена из эксплуатации, подлежит демонтажу».

Я нашел ее в конце наряда, по описи и по нюху. Тупиковый отросток технического коридора, дверь с ручным замком, какие уже лет двадцать не ставят, а на двери ярлык, казенный, выцветший: «Демонтаж. Перенос на следующий квартал». И три отметки о продлении. Четвертый квартал подряд бумага обещала прийти сюда с резаком и четвертый квартал подряд не приходила: демонтаж стоил денег, секция не мешала никому, и резолюция «перенос на следующий квартал» воспроизводилась, как времена года.

Я стоял перед этим ярлыком дольше, чем требовало дело.

Резолюцию эту я знал. Точно такими словами, «перенос на следующий квартал», контора Гильдии восемь лет подряд отвечала на заявку о замене уплотнителя на четырнадцатом лоадере, и в позапрошлом году уплотнитель дождался своего квартала раньше, чем бумага, и мой отец не вернулся со смены. Бумага, которая убивает. А вот теперь та же бумага, тем же почерком, теми же словами, держала для меня пустую, тихую, всеми забытую комнату, лучшую нычку на этой орбите. Я потрогал ярлык пальцем. Выходило, что у имперской экономии нет ни злой воли, ни доброй, она, как вакуум, просто есть, и убивает или прячет в зависимости от того, с какой стороны переборки ты оказался. Формулу я сложил такую: бумага, которая убивает, умеет и прятать. Запомнил. Пользоваться решил без благодарности: благодарить вакуум, себя не уважать.

Замок открылся третьим щупом из отцовского набора, я вошел и включил фонарь.

Секция В-11-бис изнутри была метра четыре на три: жестяное нутро, короб магистрали, срезанный и заглушенный, вечная серая пыль, штабель списанных воздушных фильтров в углу. Тихо было так, как бывает только в помещениях, отрезанных от общей вентиляции: без фонового гула, который на станции заменяет тишину. Я постоял, послушал. За переборкой, далеко и глухо, жили мастерские дока: смена кончалась, кто-то тащил волоком тяжелое. Сюда звук доходил стертым до состояния слуха, а не звука. Годится.

Обживание заняло три вечера, и это были лучшие три вечера с самого отлета.

Вечер первый: вентиляция и воздух. Секция дышала через щели, для жизни хватало, но я, не доверяя «хватало», расковырял заглушку старой магистрали и поставил в нее пассивный клапан из фильтровой рамки: приток пошел ровный. Вечер второй: питание. От щитка мастерских, с дежурной линии, которая горит всегда и которую никто не учитывает, я утянул времянку: кабель шел по-за коробом, снаружи невидимый, на конце колодка на два гнезда. Воровством это не было по целинским меркам и было по имперским, я знал это и оформил в голове по-рабочему: беру с дежурной линии, ватт двадцать, меньше, чем жрет табло «выход» над дверью мастерских. Устав, спросили бы вы? Ржавчина, ответил бы я. Проверял: параграф о самовольных подключениях написан для жилых палуб. Про мертвые секции он молчит. Скучное вранье, система спит.

Вечер третий: быт. Ящик из-под фильтров стал столом. Второй, поменьше, стулом. На стену, на жестяную, чуть выпуклую стену, я приклеил, по слою изоленты за раз, плакат. Тот самый, целинский, с человеком в комбинезоне и обрезанным лозунгом. Он висел теперь в секретной комнате орбитального кампуса Империи, и в этом была ирония такого калибра, что я предпочел ее не формулировать. Просто повесил. Дом, это где висит твой плакат, других определений у меня не имелось.

Отдельно я продумал дорогу и режим. Дорога в нычку вела через хозяйственный коридор мастерских, которым после смены не ходил никто, но «никто», это статистика, а не гарантия, поэтому маршрут я построил с легендой на каждый отрезок: до мастерских иду с планшетом, кадет идет заниматься, свернул в хозкоридор, кадет ищет ветошь, ветошь там действительно лежала, я проверил и даже пользовался. Последние десять метров до двери, единственный голый участок, проходились за восемь секунд. Замок я перебрал в первый же вечер: снаружи он выглядел прежним ржавым ветераном, внутри стоял мой сердечник, и открывался он теперь моим ключом за две секунды, без скрежета. Ярлык «Демонтаж. Перенос на следующий квартал» я, разумеется, оставил на месте, только пыль с него не стер: пыльная бумага убедительнее чистой. Режим посещений постановил такой: не чаще трех вечеров в неделю, не позже часа ночи, никогда после стычек и никогда, ни при каких, не показывать дорогу никому. Последний пункт был написан у меня не в голове, а глубже, там, где у целинских хранится «не рассказывай, что нашел».

И только после этого, вечером четвертым, я принес сюда питбой.

Наушник у меня был готов давно, собран еще на второй неделе из утиля мастерских: списанная диспетчерская гарнитура, моно, один вкладыш, я перебрал ее, сменил капсюль и шнур. Гарнитура была того же казенного семейства, что у матери на терминале, я это отметил, когда паял, и мысль не стал разворачивать: мысль была из тех, которые разворачиваются сами и не туда.

Я сел на ящик, включил питбой штатно, воткнул наушник и сказал негромко, в серую жестяную тишину:

— Мири. Секция В-11-бис, посторонних нет, стены глухие, я проверил. Режим тишины снимаю. Прием.

Три секунды. Ее вечные три секунды, за которые я успел испугаться, что семь недель молчания, это не пауза, а атрофия.

— Принято: режим тишины снят, — сказала Мири. Голос был ровный, служебный, тот же, что на трапе. И сразу, без перехода, тем же голосом: — Зафиксировано сорок девять суток без регламентного обслуживания носителя. Ты опять не спал, курсант. Расчетное недосыпание: часы. Много часов. Точность страдает, вычислитель занят другим.

— Чем занят?

— Проверкой. — Пауза, короче обычной. — Сорок девять суток, это много входящих данных без исходящих. Я составляла опись. На случай, если разговор не возобновится, опись должна была остаться полной.