Но себе в тетрадь, в раздел, где у меня велись счета с самим собой, я той ночью записал отдельной строкой: «Посл. № 2, просм. через 2 сут. Причина: некогда. Оценка: некогда, это не причина, это диагноз. Следить».

Следить. Я тогда честно думал, что записи в тетради достаточно. Тетрадь у меня никогда не подводила: записанное исполнялось, это был закон, проверенный годами. Правда, до сих пор я записывал в нее ритмы, схемы и долги. Себя самого я записывал туда впервые, а себя, как выяснилось при перечитывании, я формулирую хуже, чем неисправности.

В субботу Ходан встретил меня у ворот дока и, вместо распределения, кивнул на дальний причал, где стоял, оскалив открытые панели, буксир номер восемь. Тот самый, с полостью, с моего мелка все и началось.

— Латку твою вскрыли, — сказал он. — Дышала, как ты написал. Заварили. — Он помолчал, глядя не на меня, а на буксир, и добавил фразу, длинную по его меркам, слов на двадцать: — В понедельник придет борт снабжения. Разгрузка ночная, платформа, бригаде дают усиление. Работа тяжелая, деньги другие. Пойдешь?

Ночная разгрузка на орбитальной платформе. Взрослая работа, взрослый тариф, и предлагали ее не кадету-подметале, а человеку, чей мелок оказался прав.

— Пойду, — сказал я.

— Знаю, — сказал Ходан и ушел в док.

И я остался стоять у ворот с двумя новостями о себе. Первая: меня позвали наверх, и это было заработано руками, по-честному, лучшей валютой из существующих. Вторая новость была насчет первой: наверх, это где больше денег, больше железа и больше глаз.

А в тумбочке моего кубрика, под самой скучной бумагой этого сектора, лежала напарница, которой любые глаза были противопоказаны в любых количествах. И чем выше меня поднимало, тем длиннее становилась тень, которую мы отбрасывали вдвоем.

Объявление висело на доске приказов с понедельника: «Учебный вылет № 1, поток 09, борт УТ-31, кадеты в качестве наблюдателей». Поток гудел неделю. Для двух третей наших это был первый выход в космос не в криокапсуле, а глазами, и к пятнице градус ожидания поднялся до того, что Дэйв трижды пересказал мне слух, будто в невесомости нельзя чихать, разорвет, а Марк составил личный чек-лист подготовки из тридцати одного пункта, включая пункт «не есть бобовое за сутки», подчеркнутый, как все важное в его жизни, дважды.

Я в общем гуле не участвовал по технической причине: у меня космос уже был. Семь рейсов полузайцем на грузовом челноке да перелет сюда спящим грузом в трюме, о чем поток знать не мог и не должен был. Поэтому я гудел молча и о своем: для меня в этом вылете интересен был не космос. Мне был интересен борт.

Но сначала о том, что случилось за два вечера до вылета, в нычке, потому что без этого разговора не понять половину дальнейшего года.

Я пришел с конспектами, мы отработали штатную порцию навигационных задач, и, сматывая наушник, я сказал, как о решенном:

— В субботу вылет. Учебный, наблюдателями. Тебя не беру.

Пауза. Обычная, тройная. Потом:

— Обоснование.

— Борт учебный, наверняка с телеметрией на все, что дышит. Кадетов, возможно, досматривают перед посадкой. Риск не считается с выгодой: ты нужна мне в полете, как… — я поискал сравнение и не нашел, — никак не нужна. Сидеть наблюдателем я способен самостоятельно.

Пауза вышла длиннее штатной, секунд пять, и я уже приготовился к разбору моего «обоснования» по пунктам, потому что слово «наверняка» в нем торчало, как гвоздь из подошвы. Но она сказала другое:

— Принято: на вылеты не беру. Правило постоянное. — И после короткой доборной паузы: — Вероятность, что ты справишься без меня, достаточная.

Я полчаса потом решал, что это было: комплимент, диагноз или прогноз погоды. Решил, что все три, у нее это умещается. И еще решил, уже засыпая, что «правило постоянное» она произнесла с какой-то своей интонацией, которую я тогда поленился разбирать. Зря поленился. У нее не бывает интонаций без содержания.

Пятничный вечер в кубрике прошел под знаком подготовки, и это был спектакль, за который я бы заплатил. Марк гонял свой чек-лист вслух, по ролям: «Пункт девятнадцать: проверить фиксацию очков. Ремешок». Ремешок для очков он выменял у старшекурсников за четыре кубика и примерял его весь вечер, становясь в нем похожим на сварщика из учебного фильма. Дэйв допрашивал меня, как единственного в кубрике человека с репутацией «технического», по всему списку своих страхов: правда ли, что в невесомости кровь приливает к голове и все видят зеленое (неправда, но лицо опухает, готовься быть красавцем), правда ли, что чихнуть, значит, улететь (закон сохранения импульса, Дэйв: улетишь, но недалеко и затылком вперед), и, шепотом, самое сокровенное: а если борт сломается, ты же починишь? Я сказал, что борт не сломается. «А если?» Починю, сказал я, чтобы он спал, и Дэйв ушел к себе успокоенный, а я остался с неприятным открытием: оказывается, я уже выдаю гарантии. Как все уверенно живущие люди, ни разу не спрошенные по своим гарантиям всерьез.

Мери в подготовке не участвовала. Мери вечером начистила ботинки, что делала перед любым событием, от зачета до прививки, и легла по расписанию. Система координат, в которой прививка и первый космос требуют одинаковых приготовлений, была мне пока недоступна, но внушала уважение.

Суббота. Стартовая палуба. Борт УТ-31.

УТ-31, учебно-транспортная коробка на тридцать мест, из тех машин, которые проектируют без вдохновения и потому они летают по пятьдесят лет: ломаться в ней нечему, кроме людей. Поток выстроили у трапа за сорок минут до посадки, и эти сорок минут кадеты провели по-разному. Кто-то бледнел заранее, впрок. Марк сверялся со своим чек-листом. Мери стояла, как стояла всегда, будто очередное место, куда ее поставили, ничем не отличается от предыдущего.

А я, попросив у дежурного разрешения «осмотреть борт снаружи в учебных целях», получил свое «осматривай, не трогай» и пошел вдоль корпуса. Трогая, разумеется. Как иначе осматривать.

Докладываю, что борт рассказал ладони. Машина честная, ухоженная средне: по регламенту, без любви. Заклепочные швы родные, латок три, все старые, приличные. Стойки шасси перебраны недавно, смазка свежая. Люфт на левой створке грузового не критичный, но взят на карандаш чьим-то мелком до меня, метка полустертая. И на технологическом лючке гидравлики, на брюхе, у самого среза, четыре винта из шести затянуты, пятый дотянут вполсилы, шестой стоит для мебели: прослаблен так, что я провернул его ногтем.

Ноготь, конечно, зря. Но кто ж знал, что он настолько.

Лючок гидравлики, это не катастрофа. На гражданской туше я бы отметил и забыл: там таких лючков полсотни, и летают. Но это был учебный борт, набитый первогодками, и там, где я вырос, действовало правило, вбитое насмерть: увидел, доложи. Не потому, что за этим следят, а потому, что не доложивший становится соучастником всего, что случится дальше.

Я нашел борттехника, немолодого, с планшетом предполетки, и доложил по всей форме, которую знал: борт такой-то, лючок такой-то, два крепежных винта не обеспечивают затяжку, прошу проверить.

Борттехник посмотрел на меня так, как смотрят на говорящую швабру.

— Кадет, — сказал он, — ты предполетку подписываешь? Нет. Вот когда будешь подписывать, тогда будешь и винты считать. А пока это не твоего ума дело. В строй.

— Есть в строй.

Я развернулся и пошел, и, уже отойдя, услышал спиной, как он, выждав приличную паузу, ругнулся вполголоса, присел у брюха и защелкал инструментом. Оба винта, судя по звуку, дотянул. Порядок эпизода вышел такой: сначала мне объяснили, что я дурак, потом молча сделали, как я сказал. Я шел в строй и записывал в тетрадь, в голову, правило, которое потом пригодилось мне не раз и однажды чуть не опоздало: здесь можно быть правым, нельзя быть правым вслух. Правота без погон, это дефект речи. Услышать ее услышат, исправить исправят, но останешься ты не «тем, кто заметил», а «тем, кто не по чину открыл рот».