А изолента… изолента зажила собственной жизнью. «Предмет памятный, бэ у» вошло в фольклор этажа мгновенно и насмерть: так теперь называли все, от старых ботинок до чьей-то фотографии девушки. «Это у него что?» «Предмет памятный, бэ у». Я слушал и посмеивался. Гейр, у которого чувство юмора было тяжелое и точное, как его молоток, оценил бы: его парадный моток, сорок лет служивший семье, дослужился до идиомы на имперском орбитальном кампусе. Не всякая карьера так удается.

Вечером, после отбоя, в темноте кубрика, когда дыхание Марка уже выровнялось по расписанию, а Дэйв досматривал свой честный аграрный сон, с дальней койки, в потолок, тихо и внятно, раздался голос Мери:

— В следующий раз он пойдет не по уставу.

Я не ответил. Ответа не требовалось: это была не реплика в диалоге, это была строка в ведомость, произнесенная вслух для единственного адресата. Она помолчала, и я уже решил, что все, когда пришло второе, тем же ровным тоном, от которого по хребту пошел знакомый холод:

— Ты слишком ровно дышал.

Две фразы. За вечер, за неделю, за месяц Мери не тратила столько слов на что попало, и обе фразы были рабочие, без единого лишнего болта: первая про него, вторая про меня. Предупреждение и диагноз.

И тишина, и через минуту ее дыхание стало неотличимо от сонного, а я лежал и смотрел в темноту, и полка моя, перегруженная, кряхтела, принимая новый груз. Слишком ровно дышал. Она стояла в строю в пяти метрах и считала мое дыхание. Она заметила то, что я сам заметил в себе впервые: готовность, отрепетированность, ненормальность моего спокойствия. Офицер не заметил. Поток не заметил. Крас, со всей его оптикой, не заметил. Заметила Мери, деталь неизвестного назначения, и сообщила мне об этом так, как сообщают о незакрытом люке: без осуждения, по факту, чтобы знал.

Что она делала с этим знанием, в какую ведомость вносила, я не знал. Знал одно: людей, которые видят такое, в природе мало, и все, кого я встречал раньше, носили либо шрамы, либо погоны.

А через день, в нычке, состоялся разбор, и на нем было принято решение. Из тех решений, которые принимаются за две минуты, а весят потом годами.

Мири выслушала отчет о проверке молча, до конца, включая изоленту и ржач.

— Итог положительный, — резюмировала она. — Проверка пройдена, легенда усилена: публичность работает лучше секретности. Тайна, над которой смеются, перестает быть тайной и становится чертой характера. — Пауза. — Замечание одно. Сорок минут между объявлением проверки и осмотром твоя тумбочка находилась вне твоего контроля, в помещении, куда имели доступ дежурные. Я находилась в тумбочке.

Я кивнул. Я думал об этом сам, все те же сорок минут.

— В случае недобросовестной проверки, — продолжала она ровно, — в тумбочку могло быть добавлено то, чего в описи нет. Процедура известная. На Целине называлась «подкинуть».

— Знаю. Думал. — Я потер лицо ладонями. — Не подкинули, потому что не сообразили или потому что офицер был честный. В следующий раз может не повезти с офицером.

— Вероятность повторной проверки в этом году: низкая. Вероятность, что противник учтет неудачу и сменит метод: высокая. — Пауза, длинная. — Мери права. Не по уставу, значит, вне процедур. Вне процедур опись не защищает.

Мы помолчали. Времянка не гудела, я ее пропаял, и тишина в нычке стояла полная, рабочая.

— Значит, так, — сказал я наконец. — Решение. Опись любит, когда вещь на месте владельца. С этого дня ты не живешь в тумбочке. Ты живешь на мне. Везде, где разрешает форма одежды: на занятиях, в нарядах, на зачетах. Тумбочка, это склад. Склад охраняется бумагой, а бумага, мы выяснили, работает только при честных офицерах. Рука надежнее.

Пауза. Три секунды. Потом еще три: двойная, редкая, взвешивающая.

— Принято: место дислокации, владелец, — сказала Мири. — Уточнение для реестра: в случае происшествий рядом с тобой я оказываюсь в зоне происшествий.

— В этом и смысл.

— Зафиксировано. — Пауза. — Отмечаю: формулировка «в этом и смысл» противоречит протоколу от зимы, пункт «покинуть зону, не чинить, не спасать». Противоречие не устраняю. Просто фиксирую. У людей это, насколько я понимаю материал киношколы, называется «семья». — Пауза, доборная, полсекундная, ее фирменная. — Материал киношколы утверждает также, что семья, это всегда плохо для конспирации. Подтверждаю: наблюдение верное. Работаем дальше.

Я не нашелся, что ответить, и правильно сделал: на такие реплики не отвечают, их уносят с собой.

Технически переезд оформился просто: питбой армейского образца носится на предплечье, это его штатное положение, никакой параграф не запрещает кадету таскать личный терминал, а после двух пройденных досмотров и одной публичной изоленты никто больше не смотрел в его сторону дольше секунды. Наоборот: он стал частью моего силуэта, как очки Марка или термос Мери. «Технический со своей шарманкой», говорили на этаже, и в этой шарманке, привычной, примелькавшейся, скучной, жила самая незаурядная личность этого сектора пространства, читавшая по вечерам мои конспекты быстрее меня.

С того дня питбой ездил на моем предплечье везде, куда пускала форма одежды, и опись, лежавшая теперь в тумбочке в одиночестве, охраняла пустое место. Все, что было ценного в четыреста двенадцатом по моей части, ходило на занятия, стояло в нарядах, потело на физподготовке и слушало лекции по тактике, идеально замаскированное под сорокалетний утиль всей мощью имперской бумаги и одного витка синей изоленты.

Расстановка на конец той недели вышла такая: вражда стала личной, Мери видела больше, чем положено кадету, напарница жила на моем предплечье.

И где-то в расписании конца года, все ближе, стоял зачетный сценарий, о котором старшекурсники говорили интонацией третьего озера. Туда, на этот сценарий, мы теперь и ехали. Все втроем: я, моя биография и моя графа шестая.

Объявили это буднично, в понедельник, на общем построении курса: «Итоговая аттестация первого года. Комплексный аварийный сценарий. Экипажи формируются жребием. До начала зачетного сценария три недели».

Три недели, отщелкнул мой таймер. Тридцать седьмая неделя года пошла, тридцать девять из сорока будут закрыты сценарием, хвостов ноль, финиш виден. А поток вокруг меня стоял и не дышал, потому что слово «сценарий» наконец обрело расписание, и все, что старшекурсники нашептывали весь год интонацией третьего озера, покатилось на нас с горы с конкретной датой на борту.

Шепотов, для протокола, было три сорта. Сорт первый, информационный: сценарий проводится на списанном корвете у дальнего причала, корвет зовется «Наковальня», сценарий аварийный, комплексный, экипаж работает как экипаж, оценка каждому и всем. Сорт второй, тактический, продавался за сахар: какие вводные были в прошлые годы, какие «верные тактики» существуют, что спрашивают на разборе. И сорт третий, главный, шепотом из шепотов: сценарий нельзя пройти. То есть вообще. Он безвыигрышный, спроектированный на поражение, и заканчивается всегда одинаково: экипаж условно гибнет, оценку ставят за то, как именно ты погибал. Этому сорту я сперва не поверил, потому что он противоречил всей моей картине мира: зачем строить задачу без решения? Потом сходил к первоисточнику.

Первоисточником был Дед. Наряд на камбуз я к тому времени научился получать по желанию, у нас с Дедом сложилось: я ему перебрал привод главного котла, он мне за это позволял чистить картофель в радиусе слышимости своих монологов. На мой вопрос про «Наковальню» Дед не удивился, вытер руки и высказался, как высказывался обо всем, через кастрюли:

— Суп при продуктах любой дурак сварит. Свари так. Воды полбака. Крупа с долгоносиком. Плита на честном слове. Вот на это смотрят. Не выиграешь ты у долгоносика, парень. Смотрят, как проигрывать будешь: с супом или с соплями.

Понятнее мне не сформулировал потом никто, включая инструкторов. Официальная формулировка, для сравнения, звучала так: «оценка действий экипажа в условиях каскадного развития нештатной ситуации при невозможности полного парирования». Восемь слов, чтобы не сказать «вы все умрете, покажите как». Дед укладывался в долгоносика.