Я вырастил это. Сам, своими вечерами, своей коробкой с чипами, своим «почему смешно», на свою голову. В ухе, точнее, в метре от уха, за фанеркой, тикало теперь чужое чувство юмора, собранное из моих же комплектующих, и оно уже стреляло без предупреждения, по целям, которые выбирало само.

Наутро я, конечно, проверил ее по всем протоколам осторожности: в нычке, как бы между делом, заметил, что вчера в кубрике мне померещилась голосовая активность. Пауза была тройная, штатная. «Зафиксировано: померещилась», сказала Мири ровно. «Рекомендую сон. Галлюцинации, признак недосыпания». И только доборная пауза после, в лишние полсекунды, сообщила мне все остальное: что ничего не померещилось, что она знает, что я знаю, и что первая шутка, выпущенная в мир, была не сбоем, а решением, взвешенным и подписанным. Ну и что прикрытие она себе обеспечила раньше, чем я задал вопрос. Учил скучному вранью, спрашивается, кто.

Уснул я тогда с ухмылкой до ушей, и последняя мысль перед сном была профессиональная, тревожная и гордая одновременно, как все мои лучшие мысли того года.

Если она научилась шутить в тумбочке шепотом, подумал я, то что же будет, когда ей можно будет вслух. И главное: кто в этой галактике окажется настолько неосторожен, чтобы дать ей аудиторию побольше меня.

Варп-навигация вошла в наше расписание с третьего месяца, и вошла, как входит главный калибр: все, что читалось до нее, оказалось приготовительным классом.

Вел ее инструктор Юмм, сухонький, лысый, с голосом диспетчера и с манерой, которая поток пугала, а меня, наоборот, успокаивала: он говорил о варпе, как говорят о технике безопасности на разделке. Без романтики. «Варп, кадеты, это не чудо. Это самый дорогой способ передвижения из существующих, и дорогой он потому, что ошибок не прощает ни одной. Атмосферный пилот ошибается в метрах, орбитальный в километрах. Штурман варпа ошибается в судьбах. Промахнетесь на сотую, выйдете не у той звезды. Промахнетесь на десятую, не выйдете».

На первом же занятии он выдал нам фразу, которую я записал в тетрадь дословно, потому что узнал в ней родню моего билета номер семь:

— Задачи, которые вы будете решать у меня, устроены как экзаменационные билеты, только штрафы не в талонах.

— А в чем? — спросил кто-то с задней скамьи.

— В биографии, — сказал Юмм и включил проектор.

Дальше начались четыре недели, о которых поток до сих пор, наверное, рассказывает страшное. Расчет прыжковых поправок, эллипсоиды рассеяния, каскады коррекций: варп-математика оказалась зверем о трех головах, и все три кусались. Марк справлялся зубрежкой и системой, Дэйв тонул и был взят мной и Марком на буксир с двух сторон, Мери держалась в верхней трети со своей обычной бесшумностью. Крас, по данным столовой, шел первым по потоку.

А у меня с варп-математикой сложились отношения, которые я долго скрывал ото всех, потому что они были неприличными. Мне было легко.

Не сразу легко, поясню. Первую неделю я честно продирался вместе со всеми, а потом заметил вещь, от которой сел и час сидел: задачи Юмма были устроены как загрузка трюма. Не «похожи», а именно устроены так же: то же искусство распихать сотню тяжелых величин по ограниченному объему так, чтобы ни одна не каталась, и найти тот единственный порядок укладки, при котором все влезает. Я десять лет играл в эту игру ящиками и контейнерами. Теперь мне ту же игру давали цифрами, и цифры, в отличие от контейнеров, не отдавливали ноги.

Метод Юмм показывал один, канонический: сетка коррекций, семнадцать шагов, каждый расписан. Поток учил семнадцать шагов. Я выучил их тоже, для зачета, а решал по-своему, укладчиком: находил самую тяжелую величину, ставил ее в угол, дальше все укладывалось само, шагов выходило шесть. Юмм на разборе домашних работ дважды останавливался над моей тетрадью, смотрел на решение, потом на меня, поверх очков, взглядом человека, которому в стандартной накладной попалась поэзия.

— Ответ верный, — говорил он. — Ход решения… нестандартный. Форк, вы советы преподавателя вообще слушаете?

— Так точно. Слушаю.

— А исполняете?

— Примерно никак, господин инструктор, — сознался я, потому что врать Юмму было бессмысленно: тетрадь лежала перед ним.

— Хм, — сказал Юмм, и по этому «хм» невозможно было понять, приговор это или аванс. — На зачете извольте канонической сеткой. Хотя бы разметьте ее сверху. Для приличия.

Для приличия. Я запомнил и делал с тех пор так: сверху каноническая сетка, для приличия, под ней мое, для ответа. Двухслойная документация, как двухслойная жизнь, мне было не привыкать.

Юмм, к слову, вел предмет с иллюстрациями, и иллюстрации его стоили всего учебника. На каждую типовую ошибку у него имелся случай из практики, поданный с протокольной сухостью, от которой мороз шел лучше, чем от любых страшилок. «Ошибка знака в поправке склонения. Транспорт „Радужный“, тридцать лет назад. Вышли с той стороны звезды. С той, кадеты, это внутри короны. Следующая тема». Или любимое мое, про перфекционизм: «Штурман считал идеальную коррекцию одиннадцать минут. Посчитал. Безупречно. За одиннадцать минут окно прыжка закрылось, конвой ушел без них, груз вакцины опоздал на шестнадцать часов. Запомните: в нашем деле 'поздно и точно» пишется одним словом, и слово это «поздно»«. Поток записывал. Я записывал тоже, но не формулы, формулы у меня держались сами, а вот эти случаи, столбиком, в раздел, который назывался 'цена». Против каждой задачи Юмма где-то стояла туша, или корона звезды, или шестнадцать часов чьей-то вакцины. Считать, зная цену, оказалось легче, а не тяжелее. Не знаю, как у людей. У сборщиков так.

На семинарах моя манера решать «примерно никак» по советам дала и побочный эффект: ко мне потянулись тонущие. Первым Дэйв, по-семейному, потом двое с его скамьи, потом еще. Каноническая сетка о семнадцати шагах им не давалась, а мое «тяжелое в угол» вдруг заходило: Дэйв, услышав «представь, что грузишь контейнеровоз, самый тяжелый ящик куда ставишь?», просветлел лицом и решил задачу, которую до того сидел резал полчаса. Юмм эту самодеятельность засек, разумеется, на второй неделе, подошел на самоподготовке, постоял над нашей группой, послушал, как я объясняю эллипсоид рассеяния через разброс попаданий при швырянии гаек в ведро, и ушел, не сказав ни слова. А на следующем занятии, разбирая типовую ошибку, вдруг произнес: «Или, как выражаются некоторые ваши коллеги, гайка легла мимо ведра». Поток заржал. Я сидел скучный, как накладная. Цитируют, отметил я про себя. В имперском учебном процессе завелась целинская гайка, и выковырять ее оттуда теперь не сможет никакая инспекция.

Объявление о втором вылете повесили в конце четвертой недели: «Учебный вылет № 2, поток 09, отработка действий на дублирующем пульте». И ниже, мелко, список допущенных к пульту в первой группе, восемь фамилий по результатам варп-теории и матчасти. Там же, отдельной строкой, стояло расписание, от которого у половины потока свело животы: «Летная практика, начало через четыре недели». Четыре недели, проговорил я себе привычным таймером. До летной практики четыре недели, до конца года двадцать две, хвостов ноль. Часы шли, счетчик работал, полет нормальный.

Моя фамилия стояла третьей.

Я прочитал список дважды. Не потому, что не поверил, а потому, что считал. Третьим по потоку, это было… неосторожно. По моей внутренней разметке мне полагалось идти восьмым-десятым: в верхней группе, где не дергают отстающих, но и не разглядывают первых. Я и шел бы, если бы контролировал все каналы. Но письменные работы по варпу шли без моего контроля: их проверял Юмм, по ответам, а ответы у меня сходились. Не станешь же нарочно врать в эллипсоиде рассеяния. То есть станешь, конечно, но рука не поднималась: врать в расчете, по моей внутренней иерархии грехов, было хуже, чем выделиться.

Фамилии Краса в первой группе не было. Была во второй, первой строкой, и Марк, изучив доску, вполголоса разъяснил мне арифметику, которую я предпочел бы не знать: у Краса блестящая пилотская подготовка и твердая теория, но по варп-математике он шел четвертым-пятым, а порядок допуска считался именно по ней. «Ты понимаешь, что ты опять сделал», сказал Марк утвердительно. Я понимал. Я прошел на пульт раньше сына коммодора, публично, доской приказов, и сделал это, не приходя в сознание: список составлял не я.