Засыпал я, против всех обстоятельств, счастливым, и счастье мое было конкретное, инвентарное, по позициям: долетел, зачислен, опись подшита, ящик под койкой, мать оплатила хранение вперед. С такой описью можно было жить.

А перед самым сном из коридора, сквозь дверь, донеслось: дежурные старшекурсники, гремя ведрами, обсуждали завтрашнее. «Ноль-девятых завтра принимает Варга», сказал один голос, и второй отозвался коротким смешком, и в смешке этом было столько жанров сразу, что я открыл глаза.

Слово я уже слышал, днем, в очереди на присягу, мельком, от таких же, как мы, только напуганных заранее. Слово было казенное, гладкое, без единой зацепки, и именно этим оно мне не нравилось: у нас на свалке так, гладко и без зацепок, выглядели только те корпуса, внутри которых все выгорело до шпангоутов.

Обнуление.

Из карантина нас распределили на следующий день к вечеру, и в кубрик четыреста двенадцать я вошел с ящиком на плече и с твердым намерением познакомиться с людьми, с которыми мне предстояло прожить год.

Намерению этому судьба отвела одиннадцать минут.

За одиннадцать минут я успел узнать следующее: очкарика у окна зовут Марк, и над его койкой уже висит распечатанное расписание, размеченное цветами, с горизонтом планирования до выпуска. Здоровяка у двери зовут Дэйв, он с аграрной луны и спрашивает «а это что у тебя, ящик? а внутри что?» без всякого подвоха, с чистым инженерным любопытством, только слова «инженерное» он пока не знает. Рыжую девушку у дальней стены зовут Мери, и это все, что о ней удалось узнать: на «привет» она кивнула, на «я Роджер» кивнула еще раз, экономно, как весовщица, отпускающая гирьки.

На двенадцатой минуте по общей связи объявили построение потока ноль-девять на плацу, форма номер два, время на построение четыре минуты.

Так началось обнуление, и дальше знакомиться нам пришлось уже в процессе, урывками, как знакомятся люди, которых накрыло одной аварией.

Плац Академии, это ангарная палуба без бортов, размеченная белым, с гравитацией, отрегулированной, как позже выяснилось, на четыре процента выше стандарта. Мелочь. Про эту мелочь не знал никто из нас, мы просто чувствовали себя тяжелее обычного и списывали на усталость. Империя вообще любила такие мелочи: незаметные четыре процента, из которых складывается нужное самочувствие.

Мы построились, серые, лысые, тридцать человек ноль-девятого потока, и еще три таких же потока рядом, и на плац вышел старший инструктор Варга.

Про Варгу я к тому моменту знал только шепоты, а шепоты, как известно, врут в деталях и правы в главном. В главном они были правы: этого человека было видно. Не в смысле размеров, размеров в нем было как раз немного, сухой, седой, прямой, форма без единой награды. Видно его было так, как видно несущую балку в переполненном трюме: все остальное могло шевелиться, эта точка держала на себе конструкцию. Он прошел вдоль строя, не торопясь, глядя не в лица, а как-то сквозь, как смотрят на партию лома, прикидывая выход годного. Дошел до середины. Остановился. И заговорил, негромко, буднично, с той экономией голоса, по которой опознается человек, никогда не нуждавшийся в крике.

Монолог Варги я приведу близко к тексту, потому что он того стоит. Это был профессиональный текст. Я слушал его дважды: первый раз ушами, второй раз, уже ночью, головой, разбирая на детали, и как техник заявляю: сделано было на совесть.

— Посмотрите на соседа слева, — сказал Варга. — Теперь на соседа справа. Вы посмотрели на двух человек, которые думают, что они здесь. Это ошибка. Здесь никого нет. Дома вы были кем-то: лучшим учеником, надеждой семьи, королем двора. Поздравляю: все это осталось там, где вы это заработали, и сюда не переслано. Тариф не позволяет. Здесь вы ноль. Не оскорбление, заметьте. Диагноз. С нулем удобно работать: к нему можно прибавлять. Прибавлять мы начнем, когда я поверю, что прибавляю к нулю, а не к чьему-то самомнению. На это у нас с вами месяц. Кому месяц покажется длинным, рапорт на отчисление принимается круглосуточно, бланк у дежурного. Кому покажется коротким… — он сделал паузу и впервые посмотрел не сквозь, а в строй, — таких не бывает. Вопросы. Вопросов нет.

И вопросов не было. Было слышно, как четыре потока дышат вразнобой и как где-то в вышине ангара щелкает, остывая, прожектор.

Дальше начался месяц, который я опишу честно, по-инвентарному, потому что художественно его описывать не надо: он и был инвентаризацией. Империя принимала нас на баланс и, как положено при приемке, проверяла каждую единицу на прочность, стуча по ней со всех сторон.

Подъемы среди ночи: в ноль три сорок, в ноль два десять, без системы, по одному Варге ведомому графику. Сорок секунд на построение в коридоре. Кто не успел, наряд. Кто успел, но с расстегнутым воротом, наряд. Кто успел, застегнутый, но «с выражением на лице», наряд за выражение. Я не шучу: формулировка «выражение лица, не соответствующее часу ночи» существовала официально и вписывалась в бланк. Империя, у которой на все был бланк, для абсурда бланк тоже завела.

Монологи о ничтожестве: ежеутренние, на плацу, по пять минут, всегда новые. Варга не повторялся, вот что было страшно для окружающих и любопытно для меня. Он находил свежие ракурсы нашего ничтожества, как хороший сборщик находит в, казалось бы, выпотрошенной туше еще один целый узел. «Из вас выйдет мусор», сообщал он буднично. «Флот, это механизм. Мусор в механизме называется абразив. Абразив стачивает механизм изнутри. Моя работа: вымыть вас из системы раньше, чем вы до нее доберетесь».

Лучший его монолог, по моей личной оценке, случился на девятый день и был посвящен статистике. «Вас тут сто двадцать», сказал он, глядя поверх строя. «По статистике набора, до выпуска дойдет сорок один. Из сорока одного во флоте закрепится двадцать шесть. Из двадцати шести до собственного мостика доберутся четверо. Я называю эти цифры не для того, чтобы вас напугать. Я называю их, чтобы вы перестали толкаться. Оглянитесь: вы стоите в очереди, которой нет». Поток после этого монолога ходил пришибленный до обеда, а я за кашей поймал себя на том, что улыбаюсь. Очередь, которой нет, была самым родным, что я услышал за месяц: на Целине я в такой очереди прожил всю жизнь и точно знал, что делать с очередями такого устройства. В них не толкаются. В них работают, пока остальные считают места.

Марк в тот же вечер, узнав цифры, внес их в свое расписание отдельной красной строкой. Дэйв спросил у меня шепотом, что такое «статистика» и можно ли с ней договориться. Я ответил честно: статистика, это весовщица, договориться нельзя, обмануть можно, но по одному, в порядке исключения. Дэйв кивнул с облегчением. Быть исключением ему казалось проще, чем быть числом, и в этом, как позже выяснилось, он был мудрее многих.

Наряды: бесконечные, на все, везде. Палубы, гальюны, камбуз, такелажка, разборка слежавшегося склада, который не разбирали, судя по маркировке, лет девять.

Про ночные подъемы расскажу один, типовой, они все были типовые, в этом и заключался замысел. Ноль два десять, рев сирены, сорок секунд. Кубрик четыреста двенадцать выучил за месяц собственную аварийную хореографию: Марк вставал по будильнику внутри головы за секунду до сирены и все равно не успевал, потому что тратил эту секунду на ужас. Дэйв вставал как поднятый домкратом и шел к двери прямо сквозь табуретку, задавая ей одну и ту же ночную трепку. Мери оказывалась в коридоре второй, застегнутая, непонятно когда. А по коридору уже неслось: топот, сдавленное «где ботинок, БОТИНОК ГДЕ», чей-то воротник, чья-то фамилия, и дежурный с хронометром, считающий вслух, с наслаждением, тридцать восемь, тридцать девять… На четвертой неделе парень из соседнего кубрика вышел на построение в двух левых ботинках, своем и чужом, и когда Варга, идя вдоль строя, опустил на это взгляд, парень доложил, не дрогнув: «Расход ботинок по левой ноге, господин старший инструктор, правые в резерве». Наряд он получил, конечно. Но по строю прошел тот беззвучный толчок, который у людей заменяет аплодисменты, когда аплодировать запрещено уставом, и я тогда впервые подумал, что обнуление, кажется, дает побочный продукт, не предусмотренный методикой. Из нас выжигали самомнение, а спекалось, как окалина, чувство юмора. Общее на всех.