— А по ощущению? — спросил я, понимая всю дикость вопроса.

Она не переспросила «уточни: ощущение». Она помолчала свои три секунды и ответила так, что я запомнил дословно:

— По ощущению, курсант, машины с такими бирками доживают до своего квартала в девяти случаях из десяти. Статистику десятого случая ты знаешь лучше меня.

Я знал. Десятый случай стоял у нас в блок-контейнере на полке, в виде фотографии человека с тяжелым чувством юмора и точными руками.

Перед сном, уже в кубрике, я сделал вещь, которой не делал никогда, потому что до того дня она мне не требовалась: открыл ящик Гейра, достал ключ на семнадцать, свой, кормилец, целинский, с полустертой маркировкой, и переложил его в нагрудный карман формы. К бланку с «некритично». Просто так. Без плана, без расчета, без единой оформленной мысли, по чистому велению рук, которые, как известно, у меня умнее головы.

Ключ лег к бумаге, и они устроились там вдвоем, как старые знакомые: отказ системы и ответ на него. Сорокалетней давности спор, в котором я родился, вырос и выучился, ехал теперь в моем нагрудном кармане на зачетный сценарий.

Спал я в ту ночь плохо. Единственный раз за весь год, отмечаю для статистики: ни Варга, ни досмотры, ни Крас не стоили мне ночи, а бирка с тремя продлениями стоила. Снилась какая-то дрянь без сюжета: коридоры, зеленые строки, гул. Под утро приснился отец. Не событием, не сценой, просто присутствием: как будто стоит рядом, у верстака, и смотрит, как я работаю. Не помогает. Не подсказывает. Смотрит.

Я проснулся до сигнала, полежал, послушал дыхание кубрика. Питбой на предплечье был комнатной температуры, обычный, скучный: напарница несла свою вахту, ей сны не полагались, и я в то утро впервые позавидовал этой опции всерьез.

Потом встал и пошел жить тридцать восьмую неделю. Ключ лежал в нагрудном кармане, бланк под ним, тетрадь знала «…МАРУ», ладонь помнила стариковское тепло жгута.

До сценария оставалось одиннадцать дней, и все мое хозяйство, видимое и невидимое, было к нему готово. Кроме одного пункта, который не готовится: я не знал, к чему именно.

Неделя перед сценарием прошла под знаком сахарной лихорадки, и о ней стоит доложить, потому что смешнее рынка «верных тактик» я в Академии не видел ничего, включая бородовой допуск. Курс сахара к четвергу взлетел втрое, наряды подешевели вдвое (всем было не до торговли временем, все скупали знание), и Марк, отслеживавший котировки из спортивного интереса, объявил, что наблюдает «классическую панику на рынке накануне известного события», чем внес в историю имперской экономической мысли свой первый самостоятельный вклад.

Работало это так. Старшекурсники, прошедшие «Наковальню» в прошлые годы, продавали первогодкам знание. Товар назывался «верная тактика»: листок, от руки или с чужой руки переписанный, с последовательностью действий, которая «в позапрошлом году почти сработала». Цена шла от шести кубиков за мятую копию до двадцати за «оригинал с пометками». Покупали все. Все знали, что тактики не работают, об этом честно предупреждали сами продавцы, интонацией, и все равно покупали, потому что человек перед безвыигрышным экзаменом купит что угодно, хоть карту несуществующего брода, лишь бы держать в руках бумагу.

Марк купил две. Принес в кубрик, разложил, сверил и завис над ними, как над испорченной ведомостью:

— Они противоречат друг другу. Полностью. Первая предписывает бросить все ресурсы на удержание реактора. Вторая, наоборот: реактор гасить сразу и держать жизнеобеспечение.

— Ну так одна-то точно верная, нет? — рассудил Дэйв со своей койки.

Марк открыл рот, закрыл, снял очки и посмотрел на Дэйва с выражением, которое я перевожу до сих пор. В нем была зависть. Логика Дэйва не сходилась нигде и работала везде, у Марка наоборот, и оба это в глубине души знали.

Сам рынок работал в такелажном тупике за спортзалом, вечерами, и выглядел ровно как-то, чем был: биржа надежды. Продавец-старшекурсник, худой, с лицом человека, повидавшего «Наковальню» и что-то там оставившего, вел торговлю с достоинством аптекаря: «Тактика Ноль-Три, четыре страницы, экипаж дошел до пятого часа. Двенадцать кубиков». Покупатель мялся: «А сработает?» «Нет», говорил продавец честно. «Но дойдешь до пятого часа зрячим, а не слепым. Слепым дороже обходится». И ведь не врал, зараза: он продавал не победу, он продавал карту прошлых поражений, а это товар настоящий, я сам такими пользовался всю жизнь, только у нас на Целине они назывались «спроси, как погорел сосед». Лоусон купил три тактики и вызубрил все, невзирая на противоречия: его стратегия называлась «пусть будет», и я не поручусь, что она хуже прочих.

Я тактик не покупал из принципа, о чем громко объявил на этаже, поддерживая репутацию жмота. А про себя разобрал обе Марковы бумажки с интересом инженера: обе были честными протоколами чужих поражений. Первый экипаж лег, спасая реактор. Второй лег, спасая людей. Сценарий, судя по протоколам, был устроен грамотно, по-настоящему: он не имел решения не потому, что чит, а потому, что вводные били по обеим стратегиям сразу, и выбор шел не между «выиграть и проиграть», а между «что именно ты не спасешь». Задача с гарантированным браком на выходе. У нас на сортировке такие были: туша, из которой не спасти все, и сортировщика ценят за то, что он спас, и не судят за то, чем он за это заплатил.

Мири, которой я за два вечера до сценария пересказал обе Марковы тактики по памяти, дословно, разобрала их за один проход и вынесла заключение, от которого у меня встали на место сразу несколько мыслей:

— Обе тактики оптимизируют не выживание. Обе оптимизируют оценку. Первая жертвует людьми ради демонстрации борьбы за корабль: комиссия любит борьбу. Вторая жертвует кораблем ради демонстрации заботы о людях: комиссия любит заботу. — Пауза. — Обе исходят из того, что авария условная. С условной аварией можно торговаться за баллы. С безусловной нельзя.

— У нас условная, — сказал я.

— У вас заявленная как условная, — поправила Мири с той педантичностью, которую я в иные дни любил, а в тот вечер просто запомнил. — Разница формулировок. Фиксирую без выводов.

Я лег спать почти спокойным. Жанр был знакомый, просто назывался тут иначе.

Ночь перед сценарием кубрик четыреста двенадцать провел в составе три четверти экипажа, и это была странная ночь: впервые за год нам не надо было пересказывать друг другу день, день у нас был общий и завтрашний. Марк до отбоя гонял по планшету свои схемы, вполголоса, по кругу, как молитву: последовательности перекоммутации, аварийные пороги, точки невозврата. Дэйв начистил ботинки, чем поставил кубрик в тупик: завтра комбинезоны, ботинки останутся в рундуке. «Ну и что», сказал Дэйв. «Мери перед важным чистит. Работает же». Мери, к которой аппелировали как к источнику силы, не отозвалась: она уже спала, ей завтра было в свой экипаж, к своему командиру. А я перед сном разложил на одеяле и собрал обратно нагрудный карман: ключ на семнадцать, бланк с «некритично», сложенный вчетверо, гайка от Мери. Инвентарь суеверного технаря. Дэйв следил за ритуалом с уважением: «Тоже, что ли, примета?» Инструмент, сказал я. Просто инструмент. «Ага», сказал Дэйв понимающе. «У меня такой же инструмент, только с землей».

Утро съело себя быстро: подъем, столовая на скорость, комбинезоны, сектора ожидания. Восемь экипажей развели по восьми отсекам, чтобы не обменивались вводными, которых еще не было, и наш отсек ожидания на сорок минут стал самым тихим местом кампуса. Крас провел последний брифинг, короткий, без бумаг: «Работаем, как на шестой тренировке. Она была лучшая. Всё». И, помолчав, добавил фразу, которую я потом вспоминал: «Что бы ни давали, помните: это спроектировано. У любой подлости внутри сидит проектировщик, а проектировщик всегда экономит. Ищите, где сэкономил». Я посмотрел на него, наверное, слишком внимательно, потому что он усмехнулся, одними углами: «Что, Форк? Да. Я тоже читаю схемы. Просто мои схемы про людей». Это был второй честный обмен за месяц. Богатеем, подумал я.