— Дэйв, там невесомость. Там его любой поднимет. Там надо, чтобы он тебя не поднял.

Дэйв замолчал, осмысляя, и уже сквозь мой подступающий сон донеслось задумчивое:

— Ничего себе… Это что ж получается, я всю жизнь тренировал не то…

Я уснул раньше, чем успел его утешить. Снилась, кажется, решетка платформы, и по ней, переваливаясь магнитной походкой, ходило Ведро с ложкой в манипуляторе, и Небо говорило ему сверху «смотрю», и Ведро подавало Небу ложку. Хороший был сон, из лучших за семестр. Побольше бы таких, и поменьше понедельников.

А наутро выяснилось, что пока я разгружал ночной борт, на доске приказов вывесили новый лист, и лист этот касался всех, у кого в тумбочке лежало что-нибудь вычислительное.

«Плановый досмотр вычислительных средств кадетского состава. В связи с началом летной практики. По графику потоков, начиная с понедельника».

Я прочитал его дважды, спокойно, по-рабочему. «Плановый», хорошее слово, самое мирное в имперском словаре. «Вычислительных средств», словосочетание как словосочетание. «В связи с началом летной практики», логично, объяснимо, по регламенту, я сам читал этот регламент и знал, что досмотр положен, и все равно стоял перед доской на полминуты дольше, чем стоят перед расписанием.

Потом прочитал еще раз, уже не по-рабочему.

До понедельника оставалось четыре дня.

Четыре дня, это много или мало, зависит от того, что у вас в тумбочке.

Четыре дня до планового мероприятия, если в тумбочке планшет, это просто четыре дня: живи, учись, не забудь явиться. Четыре дня, если в тумбочке то, что у меня, это инженерный срок. За инженерный срок можно успеть все, что можно успеть, и я расписал его по вечерам, как расписывают аварийный ремонт: диагностика, матчасть, испытания, сдача.

У потока в тумбочках лежали планшеты, и поток прожил эти четыре дня спокойно, с легким оживлением по части запрещенных нагревателей и прочей бытовой контрабанды, которая спешно переезжала в тайники или в утиль. Марк перечитал регламент досмотра дважды и успокоился на первой же строке: «проверка соответствия вычислительных средств перечню разрешенного имущества». У него соответствовало. У всех соответствовало.

Кубрик и коридор эти четыре дня жили своей предпроверочной жизнью, и жизнь эта заслуживает зарисовки, потому что смешнее ее в семестре было мало что. Владельцы тайных нагревателей, коих на этаже оказалось шестеро, а не двое, как значилось в моих прикидках, потянулись в утиль по одному, ночами, с лицами заговорщиков, несущих хоронить члена организации. Один нагреватель, самый разработанный, с терморегулятором из деталей учебного стенда, был не выброшен, а разобран на исходные, и детали возвращены на стенд: хозяин, тихий парень из четыреста шестнадцатого, справедливо рассудил, что стенд не выдаст. Марк трое суток перечитывал перечень разрешенного имущества и нашел в нем логическую дыру, о которой сообщил мне шепотом и с ужасом, как сообщают о трещине в мироздании: игрушки с вычислительным блоком в перечне не значились ни как разрешенные, ни как запрещенные, а у кого-то на этаже жила говорящая птица-повторюшка с чипом. Птицу на всякий случай на четыре дня усыновил весь этаж по очереди, передавая из кубрика в кубрик, как эстафету, и досмотр она пересидела, по слухам, в вентиляции спортзала, в клетке, обмотанной полотенцем, научившись за это время говорить «сорок счетов» голосом дежурного.

А у меня в тумбочке лежала напарница.

Докладываю по порядку, что делает человек, у которого четыре дня и уголовная тайна армейского образца.

День первый ушел на главный вопрос: нести или прятать. Вариант «спрятать в нычке» я разобрал до винтика и забраковал, хотя руки чесались. Питбой значился в моей описи. Опись подшита при зачислении, копия в делах роты, формулировка «терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем». Досмотр вычислительных средств, это сверка наличия с перечнем: не предъявить заявленное, значит, породить вопрос «где», а вопрос «где», это обыск, рапорт и раскрутка. Бумага, мой щит, работала и как капкан: заявленное обязано существовать. Нести. Другого хода не было, и от этой безальтернативности стало, как ни странно, легче: когда хода нет, перестаешь тратить мощность на выбор.

День второй ушел на матчасть. Вечером, в нычке, я учинил Мири инспекцию, полную, с пристрастием, как перед сдачей объекта: что видит сканер, что светится, что молчит. Она отвечала ровно и коротко, и по ответам выходило то, что я и так знал с Целины: снаружи питбой, это старый терминал с копеечной начинкой, ядро в пассиве не фонит, интерфейсы штатные, сорок лет утиля по всем признакам. «На пересадочном узле сканирование пройдено без замечаний», напомнила она. Я напомнил в ответ, что на узле была лента и штамп, а тут стол, офицер и сканер сигнатур, специализированный, из регламента ИИ, та самая машинка, которой Империя вылавливает незарегистрированный интеллект. Пауза после этого вышла тройная, штатная, и ответ пришел тоже штатный:

— Данные о модели сканера отсутствуют. Оценка риска невозможна. Рекомендация: не давать поводов.

Не давать поводов. Вся моя жизнь к пятнадцати годам уже умещалась в эту формулу, а тут она прозвучала как-то особенно голо. Я спросил, есть ли у нее… я поискал слово… предпочтения на случай, если поводы найдутся сами. Пауза, четыре секунды, сверх штатной.

— Предпочтение одно, — сказала Мири. — Ты возвращаешься в кубрик. При любом исходе. — И, доборной паузой, ровно: — Остальное, мои процедуры. Не твои.

Я тогда услышал в этом заботу, и правильно услышал, как выяснилось позже. Неправильно я оценил слово «процедуры». Я решил, что это фигура речи. У нее не бывает фигур речи.

День третий ушел на легенду. Легенду «где взял» я собирал еще на Целине, но одно дело собрать, другое обкатать: ложь, не обкатанная вслух, на первом же выезде гремит, как несмазанная. Обкатывал я ее в нычке, на Мири, и это были самые странные учения в истории: контрабанда репетировала с контрабандой провал контрабанды. Мири изображала офицера СБ, и изображала, я вам скажу, с огоньком: голос она взяла казенный, средний, а вопросы задавала такие, что настоящий офицер против нее был щенок. «Где взял модуль?» На свалке нашел, восстановил. «Дата находки». Позапрошлая зима… «Зафиксировано: пауза перед ответом ноль девять секунды. Долго. Дату находки собственного имущества человек помнит. Повторяем». Мы повторяли. К отбою третьего дня легенда была обкатана до состояния гальки: «на свалке нашел, попаял, по описи проходит» отскакивало от меня при любом ударе, с любой стороны, без пауз и без блеска. Скучно. Скучнее некуда. Высший сорт.

На третий же день, к слову, легенда прошла и внешние испытания, незапланированные. За ужином Дэйв, у которого мысли ходили медленно, но доходили куда надо, вдруг спросил через стол: «Слушай, а твой армейский, его же проверять будут? Он же старый, вдруг чего найдут?» Я пожал плечами и отдал заготовку, вполголоса, скучно: найдут сорок лет пыли, я его на свалке нашел, попаял недельку, вся начинка, копейка в базарный день. «Недельку», с уважением повторил Дэйв. «Я б и за год не попаял». Марк, не отрываясь от конспекта, уточнил: «По описи проходит?» Проходит. «Тогда не о чем говорить», закрыл тему Марк, для которого вещь, проходящая по описи, была святее самой описи. Мери не сказала ничего, но я поймал ее взгляд, длинный, обычный, и убрал свой раньше, чем взгляды успели что-нибудь друг другу сообщить. Легенда работала. На своих, что особенно погано и особенно необходимо: легенда, которая не работает на своих, не легенда, а времянка.

День четвертый, воскресенье, ушел на то, чтобы не думать, и был потрачен впустую, потому что думалось само. Я отработал в доках полсмены, отдраил свой пролет палубы вне графика, чем напугал дежурного, дважды перепроверил опись, выучил наизусть номер и дату ее регистрации и лег вовремя, как приказала напарница. «Рекомендация: восемь часов сна. Трясущиеся руки, повод». Руки у меня не тряслись. Ладони потели, это было хуже: с трясущимися руками можно работать, я видел, как работают, а потным ладоням команды не отдашь.