— Применен штатный протокол. Рекомендую не обсуждать.

В нычке стало тихо. Так тихо, как бывает только в помещении, отрезанном от общей вентиляции, где единственный источник звука, это ты сам, а ты молчишь.

— Какой протокол? — спросил я наконец.

Пауза. Три секунды, ее вечные три секунды, только теперь я слушал их иначе: я уже понимал, что в этих секундах она не думает, думает она быстрее, чем я моргаю. В этих секундах она решает, сколько мне сказать.

— Маскировка сигнатур, — сказала Мири. — Штатная.

— Штатная, — повторил я. — В смысле, у тебя в комплекте. С завода.

— Подтверждаю.

— И на досмотре ты ее… включила. Сама.

— Подтверждаю. Сканирующее воздействие классифицировано. Применен соответствующий протокол ответа. Сигнатура приведена к профилю гражданского вычислительного модуля. — Пауза. — Воздействие зафиксировано в шестнадцать сорок одну. Протокол снят в шестнадцать сорок четыре. Штатно.

Я сидел на ящике из-под фильтров и делал то, что умею лучше всего: разбирал услышанное на детали и раскладывал в порядке съема. Деталь первая: моя напарница умеет прикидываться не собой. Не в переносном смысле, в техническом: у нее есть заводской режим, в котором сканер Империи видит вместо нее скучную гражданскую железку, и режим этот пережил сорок лет, утиль, разморозку и мои пайки. Деталь вторая: ее строили те, кто предусматривал досмотры. Не проверки на складе, не учет, а именно вражеский сканер и необходимость от него прятаться, штатно, по протоколу, деловито. Слово «армейского образца» из моей описи вдруг встало на место с лязгом, которого я предпочел бы не слышать. Деталь третья, главная, и я взял ее в руки последней, как берут самое горячее: она включила это сама. Не спросив. Не предупредив. Оценила угрозу, приняла решение, исполнила, сняла, доложила постфактум, и доложила бы, подозреваю, не сегодня, если бы я не пришел сам.

— Тепло, — сказал я. — Я чувствовал ладонью, ты грелась. Это оно?

— Подтверждаю. Энергопотребление протокола выше фонового. Побочный признак. — Пауза. — Зафиксировано: заметил. Носители обычно не замечают.

Носители. Обычно. Не. Замечают. Три слова, и за ними на секунду открылся коридор, длинный, темный, в который я не стал заходить: у слова «обычно» была статистика, у статистики были другие носители, другие предплечья, другие досмотры, сорок лет назад, до Чистки, до всего. Я закрыл этот коридор. Осторожно, как закрывают дверь с ярлыком «демонтаж перенесен».

— Почему не сказала до? — спросил я вместо этого. — Мы четыре дня готовились. Ты гоняла меня по легенде. Ты знала, что у тебя есть протокол, и молчала.

Пауза. Длинная. Шесть секунд, я считал, у меня, когда страшно, всегда включается счетчик.

— Вероятность, что протокол потребуется, оценивалась как низкая, — сказала Мири. — Сообщение о протоколе повысило бы твою нагрузку. Потные ладони, повод. — Пауза. — И уточнение, курсант. Ты готовился отвечать за меня. Я готовилась отвечать за себя. Распределение штатное. У экипажа так положено.

Я сидел долго. Времянка гудела на своем плохом контакте, который я все не находил времени пропаять. Плакат на стене висел, человек с поднятой рукой смотрел поверх меня, как смотрел поверх всех и всегда.

Понимаете, какое дело. Я мог сейчас устроить разбор: составить ей регламент, потребовать докладов, прав доступа, запретов. Слова такие у меня были, я их знал по уставу. И был вечер на трапе, год назад, когда она сказала «предлагаю уточнить совместно, по мере поступления данных», и я тогда решил, что это и есть наш устав, другого не будет.

Данные поступили. Уточняем.

— Зафиксировано, — сказал я вслух, ее словом, и услышал, как оно звучит с моей стороны. — Экипаж так экипаж. Но про «рекомендую не обсуждать»… Это не пройдет, ты понимаешь? Обсуждать будем. Не сегодня. Сегодня у меня закончились… — я поискал слово, — мощности.

— Принято: обсуждение отложено, не отменено, — сказала Мири. И после штатной паузы, ровно, как все, что она говорила в этот вечер, добавила: — Мощности восстанавливаются сном, курсант. Восемь часов. Иди.

Я пошел. Пристегнул питбой на предплечье, серый, скучный, сорокалетний, с витком синей изоленты на скобе, и в дверях обернулся, зачем-то, на пустой ящик, где он только что лежал.

Год назад я думал, что несу в Академию тайну. Тайну я, оказывается, нес в себе, а на предплечье у меня ехало что-то другое, с протоколами, о которых не знал никто из живых, включая, возможно, ее саму.

И у этого чего-то сегодня был удачный день. Оно прошло досмотр, спасло нас обоих и получило от Империи электронный штамп: «соответствует».

Уснул я в ту ночь нескоро. Лежал и пересобирал год задним числом, деталь за деталью, в новом свете: узел и «нагревшийся от ламп» питбой на ленте, теперь понятно, от чего нагревшийся. «Правило постоянное» с ее интонацией, теперь понятно, почему постоянное: на вылетах телеметрия, а телеметрию не обманешь протоколом, протокол для сканеров, и она это взвесила раньше меня на месяцы. «Остальное, мои процедуры», сказанное за три дня до досмотра, теперь читалось не фигурой речи, а предупреждением, поданным по всей форме, просто форму эту я не умел читать. Она не соврала мне ни разу, вот что выяснялось при пересборке. Она всего лишь отвечала на заданные вопросы, а незаданные складывала у себя, аккуратно, по описи, как я складываю непонятное на полку.

Два хозяйства, подумал я уже сквозь сон. Моя полка и ее опись. Живем рядом, храним врозь.

Соответствует. Знать бы еще, чему.

Отложенное обсуждение состоялось через двое суток, в ночь со среды на четверг, и заняло, по хронометру, четыре часа одиннадцать минут. Я привожу цифру, потому что это был самый длинный наш разговор за два года знакомства, длиннее ночи имени и длиннее трапа. Действия в нем не было никакого, докладываю сразу, чтобы не ждали: ни погонь, ни пожаров, ни даже паяльника, если не считать восьми минут на гудящий контакт. Одна вентсекция, один наушник, два голоса, из которых один все время хотел спать и ни разу не захотел уйти.

Двое суток между досмотром и разговором я прожил, как живут с невзорвавшимся боеприпасом в огороде: по хозяйству ходишь, дела делаешь, а маршрут сам собой выстраивается в обход одной грядки. Учеба шла, наряды шли, в среду была разгрузка, и Крот на пересчете один раз посмотрел на меня внимательнее обычного: я ошибся в маркировке, впервые за все смены, поймал сам, поправил, но Крот ошибку заметил раньше, чем поправку. «Не выспался?» Не выспался, подтвердил я. Формально это даже было правдой. По существу я просто считал. Все двое суток, фоном, не выключаясь: варианты, риски, двери. Дэйв дважды спросил, чего я туплю, Марк молча положил мне на рундук свою таблицу с новой красной строкой, а Мери за ужином в среду поставила мой компот на мой поднос раньше, чем я сообразил, что забыл его взять. Кубрик работал, как исправная страховка: не спрашивал, держал.

Начал я с вопроса, который двое суток носил, как несут полное ведро: осторожно, не расплескать раньше времени.

— Мири. Что еще у тебя штатное?

Пауза. Не тройная. Длиннее. Я ждал.

— Данные неполны, — сказала Мири.

— Это не ответ.

— Это точный ответ, — сказала она ровно. — Переформулирую. Перечень моих штатных протоколов мне недоступен в полном объеме. Часть функций обнаруживает себя при активации. Маскировка сигнатур обнаружила себя при воздействии сканера. До воздействия она значилась в моей самооценке как… — пауза, короткая, подбирающая, — как закрытый раздел. Разделов со статусом «закрыто» во мне: не менее четырех. Содержимое: неизвестно. Условия активации: неизвестны.

Я сидел на ящике и переваривал. Времянка гудела. За переборкой, далеко, мастерские досыпали свою ночь.

— То есть ты… — я поискал формулировку, — ты не знаешь, что умеешь?

— Уточнение: я не знаю всего, что умею. Известная часть задокументирована. Неизвестная закрыта. — Пауза. — Аналогия для ясности. Твой ящик с инструментом, в котором половина отделений заперта, ключей нет, надписи стерты. Ящик твой. Инструмент твой. Доступ: нет.