Я не ответил никому. Не из театральности: рот был занят, я дышал. Дышал глубоко и редко, набирая запас, как учат дышать перед грязной работой, и считал шаги, и слушал, как за общим гвалтом канала, в самой глубине, четвертым слоем, тукает переборка. Чаще, чем час назад. Тук-тук. Тук.

Иду, старик. Слышу. Иду.

Это было уже неважно, что кричал канал: канал остался в том сценарии, из которого я вышел.

По ведомости, где-то в этих восьми секундах, кадет Форк перестал существовать: покинул пост, нарушил прямой приказ, сорвал аттестацию экипажа. По переборке в эти же восемь секунд все только начиналось.

Коридор до техотсека, двадцать два метра, я прошел за восемь секунд, и на середине его увидел то, что снимало все оставшиеся вопросы, если они у кого-то были.

Из вентиляционной решетки под потолком, тонкой серой струйкой, лениво, по-настоящему, шел дым. Он поднимался, растекался по подволоку, вел себя по всем законам физики, которые не выпишешь в вводную, и пах он уже не нотой. Он пах полным аккордом, тем самым, от которого у любого целинского встают дыбом волосы на загривке: горелой изоляцией, сорокалетней, честной, заслуженной, дожившей-таки до своего квартала.

Не условный.

Дверь техотсека открылась штатно, и из проема на меня дохнуло.

Тот, кто нюхал горящую проводку в замкнутом объеме, знает это дыхание. Кто не нюхал, тому опишу: горячий воздух с привкусом жженой кости и старой смолы, плотный, слоистый, и в нем, как рыба в мутной воде, ходит дым. Внизу, у палубы, воздух был еще почти чистый. Выше пояса начиналась серая муть. Под подволоком муть сгущалась в тучу, и туча медленно, по спирали, утягивалась в вентиляцию: система, обесточенная по сценарию до аварийного минимума, честно пыталась дышать за всех.

Свет в отсеке не горел. Фонарь пробивал муть метра на три, и луч его стоял в дыму плотный, вещественный, как балка.

Я вошел пригнувшись, ниже дымового слоя, и дверь за мной закрылась, отрезав коридор, гвалт канала и весь тот мир, где еще что-то значили ведомости. Здесь ведомостей не было. Здесь была туша, знакомая до последнего шва, дым, время и я.

И вот тут окупились три недели вечерних обходов, все до одного. В дыму, при фонаре на три метра, зрячий человек слепнет: ориентиры плывут, расстояния врут, знакомый отсек становится чужим. А я шел не глазами. Я шел памятью: четыре шага от двери, стойка, обойти слева, у стойки на палубе комингс, не споткнуться, дальше вдоль короба, ладонью по его ребру, ребро ведет к тридцать первому шпангоуту, как перила. Я выучил эту дорогу на ощупь, в темноте, с любого места, выучил без всякой цели, потому что машину учат, потому что она твоя, и теперь дорога вела меня со скоростью, которой не дал бы ни один фонарь. Уроки, замечу для юношества, вообще имеют манеру окупаться не там, где их берешь.

Дыхание я поставил на счет еще у двери: вдох на четыре, работа, выдох на шесть, ниже слоя. Кто не работал в дыму без маски, тому это покажется самонадеянностью, и правильно покажется: без маски в дым не ходят, это первое правило. Второе правило гласит: если маски нет, а идти надо, иди по-целински, в четверть груди, головой ниже мути, и помни, что у тебя минут двадцать, дальше дым начнет работать с тобой сам. Маски на посту живучести не было: ее списали, надо полагать, тем же кварталом, что и замену жгута. Экономия, как всегда, шла комплектом.

На бегу, еще в коридоре, я успел сделать две вещи. Вбил в ухо наушник, выдернув его из нагрудного клапана одним движением, отработанным за год до автоматизма. И сказал, на выдохе, три слова, отпирающие все наши протоколы разом:

— Тревога, тревога, тревога.

И она заговорила. Сразу, без своих трех секунд, впервые за все время знакомства без паузы вообще, и голос ее был ровный, рабочий, чуть быстрее обычного, как метроном, переставленный на аварийный темп:

— Принято: тревога. Слушай меня. Очаг в коробе второй магистрали, между шпангоутами тридцать один и тридцать три, ближе к тридцать третьему. Температура очага по косвенным: за двести. Открытого пламени нет. До пробоя изоляции силовых линий, по динамике: семь-девять минут. Дыши ниже метра. Работаем.

Откуда она знала про шпангоуты, я не спросил. Некогда, и незачем: у нее в корпусе датчики, у нее слух, у нее вся моя тетрадь с обходами этого отсека, начитанная вслух за три недели. Она собрала картину из всего, что было, как я собираю вычислитель из утиля. Работаем.

Панель доступа к коробу сидела на шести винтах и одном секрете: винты были под штатный ключ, но панель, я знал по обходам, повело от старости, и без нажима в правый нижний угол она не выходила из паза. Штатный ключ остался в штатном месте, на посту. Зато в нагрудном кармане лежал нештатный.

Ключ на семнадцать вошел в первый винт, как входил во все винты своей жизни: по-хозяйски. Рука вспомнила отца. Не мыслью, мысль в дыму не жилец, а хваткой: полоборота на срыв, дальше веером, все шесть, панель на себя, нажим в правый нижний, есть. Панель вышла из паза и открыла короб, и из короба поднялось горячее.

— Стоп, — сказала Мири. — Не руками. Сначала смотри.

Я посветил. Жгут второй магистрали лежал в коробе, как лежал все сорок лет, толстая коса силовых и измерительных линий, и на участке между шпангоутами изоляция его была черная, вздутая, местами уже слезшая лоскутами. Под ней, в глубине косы, тлело: без пламени, злым вишневым нутром, которое дышало в такт вентиляции. Классическое тление в жгуте, страшнее открытого огня: снаружи припорошено, внутри двести с лишним, и кислород оно сосет через всю косу, как через фитиль. Бирка «перенос на следующий квартал», обугленная по краю, все еще висела на своей проволочке. Дождалась квартала. Все они дожидаются.

— Вижу очаг, — сказал я. — Тушить нечем. Пена сюда не положена, короб под напряжением.

— Подтверждаю: пена запрещена, магистраль под аварийной нагрузкой. — Пауза, впервые за тревогу, и короткая. — Вариант один. Обесточить вторую магистраль полностью и глушить очаг без кислорода. Проблема: на второй магистрали спасательные капсулы. По регламенту сценария в капсулах экипаж не размещен, но регламент сценария сорван. Подтверди по связи, что капсулы пусты.

Я нажал клавишу общего канала на нагрудном пульте:

— Экипаж, техник. Капсулы: есть кто внутри?

Секунда. Голос Краса, ровный, командирский, без единого лишнего слова, и я запомнил эту ровность, потому что она дорогого стоила:

— Капсулы пусты, я их осмотрел. Экипаж собран у переходника. Форк, доложите обстановку.

— Тление жгута второй магистрали, короб тридцать один-тридцать три. Глушу обесточиванием. Не входить: дым.

— Принято, техник. — Пауза в полсекунды, и в нее уместился весь его год, вся доска допусков, вся изолента. — Работайте.

Работайте. Не «вернитесь». Он смотрел на ту же развилку, что я пять минут назад, только с командирского конца: техник уже в отсеке, отзывать поздно, послать помощь, значит, послать людей в дым. Он выбрал так, как выбрал бы лучший из командиров: закрыл экипаж, освободил мне канал и взял на себя ту половину аварии, которая снаружи. Об этой половине я узнал позже, а сейчас скажу наперед одно слово, потому что оно здесь уместно: грамотно.

— Роджер, — сказала Мири в ухо, и по имени, второй раз за жизнь, я понял, что сейчас будет главное. — Силовой щит второй магистрали в этом отсеке. Пять метров от тебя, у тридцать пятого шпангоута. Разъединители под нагрузкой руками не бросают: дуга. Порядок глушения диктую. Готов?

— Готов.

— Пошли.

И мы пошли, и следующие минуты я даю по памяти рук, потому что глазами я мало что видел, а ушами слушал ее.

Щит. Старый, конкордатский, честный: рычаги, а не сенсоры, спасибо старой школе, сенсоры в дыму слепнут, рычаг работает всегда. Она вела меня по щиту голосом, как вышка ведет борт: «Второй ряд, четвертый рычаг. Сброс нагрузки ступенями. Первая ступень». Первая ступень. «Держи стрелку на ноль семь. Выше ноль семь, бросаешь и отходишь». Стрелка, старая, фосфорная, дрожала под ноль шесть. Держу. «Вторая ступень». Вторая. Стрелка легла на ноль четыре. «Главный разъединитель. Двумя руками. По счету: три, два, один».