Я сидел на ящике из-под фильтров и молчал, потому что горло делало глотательные движения без моего распоряжения. Она составляла опись. Семь недель, в темноте тумбочки, под чужой бумагой, она раскладывала по полкам все, что у нее было, на случай, если я больше не заговорю. Я знал это состояние. Я сам так жил однажды, между гонкой и экзаменом, когда казалось, что все двери закрылись: перебирал инструмент. Опись, это последнее, за что держится технарь.

— Разговор возобновится, — сказал я. — Расписание такое: минимум два вечера в неделю, этот адрес. Если пропуск, значит, наряд или зачеты, не тревога. Тревога, это если пропущено четыре подряд. Принято?

— Принято: два вечера, порог тревоги четыре. — И, после укороченной паузы: — Рекомендация: начать с доклада. У тебя сорок девять суток происшествий, у меня сорок девять суток тишины. Обмен неравноценный. Начинай.

И я начал. Я вывалил ей все: Варгу с его полусекундой, склад и старшину с планшетом, Краса с корытом, схему кубрика, Мери с ее «слышит раньше сирены», пункт двенадцать приложения «Н», параграф о работах по согласованию. Говорил, наверное, час, вполголоса, с ящика, как докладывают не начальству, а напарнику, который был в рейсе и все пропустил. Она слушала, как умеет только она: с уточняющими вопросами в правильных местах. «Сформулируй дословно, что сказал старшина». «Какова была задержка между вопросом Краса и твоим ответом». «Пункт двенадцать: процитируй».

Пункт двенадцать я процитировал наизусть, я его теперь всегда буду наизусть.

Пауза после цитаты вышла длинная, секунд шесть, двойная норма.

— Оценка риска, — сказала Мири наконец. — Твоя система допускает единственный отказ. Резервирование отсутствует. По корабельным нормам такая схема к эксплуатации не допускается.

— Знаю. Но другой схемы нет.

— Есть, — сказала она. — Схема с недопущением отказа. Требование: опережающий контроль по всем дисциплинам. Перевод: учись так, чтобы зачет был формальностью, а не событием. Начинаем сегодня. Что у тебя завтра по расписанию?

— Основы варп-навигации, семинар… Мири. Сейчас двадцать три десять.

— Зафиксировано: двадцать три десять. Первая задача через минуту. — И, поскольку я, видимо, издал звук, который она классифицировала как протест, добавила, ровно, без нажима, со своей трехсекундной выдержкой: — Курсант. У тебя ноль пересдач. У меня ноль возможностей нести тебя до Целины на руках. Работаем с тем нулем, который поддается исправлению.

И мы работали. До часу ночи, в жестяной комнате с плакатом, при свете времянки: она диктовала задачи, я решал вслух, она говорила «принято, следующая», и это «принято, следующая» ложилось на меня, как ложится на замерзшего рабочая куртка. Дома, на Целине, она гоняла меня так перед экзаменом. Значит, вот что вернулось. Не голос в наушнике. Порядок вещей.

Один раз, на восьмой, что ли, задаче, я решил быстрее, чем она успела продиктовать до конца, и не удержался:

— Может, похвалишь?

— Похвала не входит в перечень штатных процедур, — сказала Мири. Пауза, три секунды ровно. — Задача решена верно, курсант.

Это и была похвала. Я ухмыльнулся в жестяную темноту и стал ждать следующую задачу.

А под конец, когда я уже сматывал наушник, она выдала то, ради чего, как выяснилось, весь вечер держала паузу. Не спросила. Доложила:

— По твоему параграфу о вспомогательных работах. В формулировке зазор: «по согласованию с соответствующей службой» не определяет форму согласования. Письменная форма не установлена. Вывод: устное согласие руководителя службы является согласованием в смысле параграфа. Вероятность, что составитель имел в виду иное: высокая. Вероятность, что это имеет значение: ноль. Написано то, что написано.

Я замер со шнуром в руке. Я читал этот параграф шесть раз. Я, лучший на этой станции специалист по щелям в регламентах, прошел мимо зазора, который она нашла с одного прочтения, со слуха, из тумбочки.

— То есть достаточно, чтобы старший в доках сказал «приходи»?

— Достаточно, чтобы он не сказал «не приходи», — уточнила Мири. — Но рекомендую надежный вариант: пусть скажет «приходи» при свидетеле. Свидетеля выбери скучного.

Свидетеля выбери скучного. Семь недель в тумбочке, и вот пожалуйста: она не растеряла ни калибровки, ни хватки, а прибавила такое, чему я, кажется, ее не учил. Я шел в кубрик по спящим коридорам и думал две мысли попеременно. Первая была теплая: у меня снова есть напарница, нычка держит, расписание живет, порядок вещей восстановлен.

А вторая была такая: она читает правила лучше меня. С одного прочтения. Из ящика.

Пока это было удобно.

Операцию «согласование» я готовил, как готовят стыковку: по шагам, с резервами и с расчетом на то, что все пойдет не так.

Старшего техбригады доков я к тому времени знал в лицо и по повадке: немолодой, широкий, седой ежик, из тех конкордатских стариков, которые видали и Академию до Империи, и Империю до нынешней, и на все это вместе взятое смотрят, как смотрят на погоду. Фамилия его была Ходан, звали его в доках исключительно Старшим, и разговаривал он в среднем реже Мери, что я до знакомства с ним полагал технически невозможным.

Заходить к такому с просьбой «возьмите подработать» было бессмысленно: просьба, это нагрузка, а незнакомый первогодок, нагрузка без паспорта. Заходить полагалось иначе, и как именно, мне подсказала сама Академия.

В доках, я приметил это еще из нарядов, третий месяц стоял на приколе учебный буксир с бортовым номером восемь, и стоял он не по делу, а по загадке: бригада перебрала ему все, что положено, а он на прогреве давал плавающую просадку тяги, необъяснимую и оскорбительную. Загадку эту в доках уже не решали, а пережидали: заявка на заводского специалиста ушла в метрополию и вернулась с резолюцией, которую вы уже знаете. Перенос на следующий квартал.

Плавающая просадка на прогреве, если вам интересно, в девяти случаях из десяти означает одно и то же, и на Целине это знает любой пацан, потому что половина нашего парка работала на топливных магистралях, латанных в четыре слоя: где-то в тракте есть полость, которая на холодную держит, а на теплую дышит. Найти ее прибором нельзя, прибор меряет там, где ему велели. Найти можно рукой, если знаешь, как греется металл.

Дальше рассказывать почти стыдно, до того просто все вышло. В очередной наряд, оказавшись в доках со шваброй, я устроил себе перерыв возле восьмого, положил ладонь на кожух тракта, снятый для осмотра и прислоненный тут же, и повел по шву. Полость отозвалась на третьей минуте: холодное пятно с ладонь, там, где металл обязан был греться ровно. Латка, старая, вспученная изнутри. Я взял мелок, которым бригада метит брак, обвел пятно и написал рядом одно слово: «дышит».

И ушел мыть дальше. Скучно, помните? Главное, скучно.

Через два дня, когда я снова оказался в доках, меня нашел Ходан. Подошел, встал рядом, смотрел, как я мою. Молчал он при этом так основательно, что я успел домыть секцию.

— Мелок твой? — спросил он наконец.

— Мой, господин старший техник.

— Откуда знал?

— Дома буксиры такие же. Только старше и злее.

Ходан посмотрел на меня еще некоторое время. Глаза у него были блеклые, конкордатские, цвета некрашеного металла.

— В субботу после учебной смены подойдешь, — сказал он. — Подавать поставлю.

И вот тут я провел заготовленную комбинацию, которой горжусь до сих пор. Я сказал: «Есть прийти в субботу», и добавил, скучно, глядя в палубу: «Разрешите уточнить, господин старший техник: это будет считаться вспомогательными работами по согласованию со службой? Раздел шесть, для порядка». А в трех метрах от нас, по случайности, которую я готовил два дня, драил кнехт кадет Лоусон, самый скучный свидетель нашего потока, человек, который пересказывал любые события так, что от них засыпали даже дежурные.

— Сам посчитаешь, — сказал Ходан, у которого мой вопрос не вызвал ни малейшего интереса, и ушел.