Нагрузкой.

Устав Имперской Академии Космофлота, если взять его в бумаге, весит два килограмма триста граммов. Я взвешивал: в библиотеке уставов есть весы, не спрашивайте зачем, подозреваю, для внушительности. Два триста, тысяча сто сорок страниц, шесть разделов, приложения от «А» до «Т». Поток от этого объема впадал в почтительное отчаяние и учил ровно те параграфы, которые спрашивали на зачетах.

Я прочел его весь. Добровольно. За три недели, по вечерам, в читальном зале библиотеки, где, кроме меня, сидели два зубрилы-старшекурсника и тишина казенного образца.

Марк, узнав, чем я занят, отреагировал как человек, у которого сломалась картотека:

— Ты читаешь устав целиком? Я уточню, потому что целиком его не спрашивают: есть перечень зачетных тем, он утвержден, и я могу дать выжимку по перечню…

— Марк, — сказал я, — когда тебе выдают машину, на которой предстоит прожить год, что ты делаешь?

— У меня не было машины, если ты об этом.

— А у меня не было устава. Зато машин было много. Так вот: первым делом читаешь схему. Не ту страницу, где кнопка пуска, а всю. Потому что кнопку пуска тебе покажет любой, а вот где в этой машине предохранитель, который выбивает всё, тебе не скажет никто. Это узнают по факту. Обычно по обгоревшему.

Марк подумал и попросил показать, когда найду предохранитель. Забегая на три недели вперед не буду, скажу сразу: нашел. И лучше бы он был обгоревшим у кого-нибудь другого, честное слово, потому что предохранитель оказался вмонтирован лично в меня.

Но по порядку. Сначала про метод, он простой.

Любой регламент, хоть устав, хоть тарифная сетка, хоть инструкция к насосу, состоит из трех сортов текста, и сорта эти я научился различать еще дома, на инструкциях Гильдии. Сорт первый: несущее. Параграфы, которые держат конструкцию: за что отчисляют, за что сажают, кто кому подчиняется. Несущее написано коротко, без прилагательных, и нарушать его нельзя ни при каких, это как резать силовой шпангоут: конструкция об этом узнает мгновенно и вся. Сорт второй: ржавчина. Правила, которые когда-то были несущими, а теперь держатся на честном слове: их нарушают все, тихо, привычно, и система делает вид, что не видит, потому что если увидеть, придется признать, что правило умерло. Форма одежды номер один вне парадов. Запрет держать еду в кубрике. Отбой в двадцать три ноль-ноль как факт, а не как ритуал. Ржавчину можно не трогать, но знать ее полезно: по ржавчине система показывает, где у нее на самом деле не болит. И сорт третий, мой любимый: заглушки. Параграфы «на всякий случай», написанные для ситуации, которой никто не ждет, и потому написанные плохо, наспех, с зазорами. Заглушки не нарушают. Заглушки обходят. Аккуратно, вежливо, по букве, и вся хитрость в том, что врать при этом надо скучно. Скучное вранье система глотает не жуя: у нее на скучное нет рецепторов.

Попутно устав подарил мне десяток чистых наслаждений, которыми я делился с кубриком за вечерним чаем, и чтения эти скоро вошли у нас в обычай. Приложение «Ж», действующее: «Кадетам запрещается провозить на территорию кампуса певчих птиц». Певчих. Про хищных ни слова: молчит, значит, допускается, заводи кондора. Параграф о бороде: ношение бороды кадетам запрещено, но для «кадетов, чьи физиологические особенности исключают бритье», предусмотрен «бородовой допуск» с фотофиксацией. Дэйв неделю ходил и мечтал о бородовом допуске, как о медали. А лучшим был пункт из раздела о параде: «При прохождении торжественным маршем улыбка не предусмотрена, но и не запрещена. Рекомендуется нейтральное выражение довольства службой». Мы всем кубриком потратили вечер, отрабатывая перед зеркалом нейтральное выражение довольства, и лучше всех оно вышло, кто бы сомневался, у Мери, у которой оно, по-моему, было заводской настройкой.

Дэйв, кстати, попытался поставить мою новую квалификацию на службу желудку:

— Слышь, а найди там про посылки. Мне мать хочет колбасу прислать, домашнюю. Копченую, — уточнил он с нежностью, от которой у половины кубрика свело скулы. — А Марк говорит, запрещено, скоропортящееся же…

Я нашел. Скоропортящееся действительно запрещалось, но определение скоропортящегося отсылало к нормативу продовольственной службы, а в нормативе значилось: «продукция домашнего копчения относится к продуктам длительного хранения при наличии заводской либо равноценной упаковки». Равноценной. Кто оценивает равноценность, не сказано. Заглушка чистой воды.

— Пиши матери, — сказал я Дэйву, — пусть запаяет в два слоя пленки и приложит записку: «упаковка равноценная заводской». С печатью фермы, любой, хоть ветеринарной.

Через месяц Дэйв получил свою колбасу, продслужба, прочитав записку с фиолетовой печатью «осеменение и учет», крякнула и пропустила, и я был торжественно премирован третью палки. Треть палки домашней копченой колбасы, если кто не знает курса, это на нашем рынке было состояние. Я употребил его по-царски: половину съел, половину отложил в нычку, в жестяной ящик, на черный день. Черные дни я планировал заранее, у меня с ними был давний абонемент.

Три недели я размечал два килограмма триста граммов имперского текста по этим трем сортам, карандашом, условными значками на полях выписок, и к концу разметки знал про Академию больше, чем она предполагала сообщать первокурснику.

Несущее нашлось быстро, и одно из несущих остановило мне дыхание на полминуты.

Раздел четвертый, глава о неуспеваемости. Для кадета общего набора: две пересдачи по каждой дисциплине, потом комиссия, потом еще одна, академический отпуск, восстановление… система нянчилась с общим набором, как круми с должником, которого выгоднее доить, чем топить. А ниже, петитом, приложение «Н», пункт двенадцать: «Для кадетов, зачисленных по квоте окраинных территорий, повторная аттестация не предусматривается. Академическая задолженность является основанием для отчисления с аннулированием квоты».

Не предусматривается. Одно слово, даже не запрещено: просто не предусмотрено, как не предусмотрен, скажем, дождь внутри орбитальной станции. Хвост, любой, по любому предмету, единица за любой зачет, и никаких вторых попыток: борт снабжения, узел, Целина. Дверь, в которую я вошел по квоте, была дверью без обратной ручки с этой стороны.

Я переписал пункт двенадцать к себе дословно, сходил на ужин, съел, что дали, вернулся и перечитал. Пункт не изменился.

Ну что ж. На Целине у меня был таймер: сто восемнадцать дней до экзамена. Здесь, значит, будет так: сорок недель, ни одного хвоста. Не «постараться не иметь хвостов», а ни одного, техническое требование, как герметичность: девяносто девять процентов герметичности, это негерметичность. Я проговорил это себе вслух, шепотом, в пустом читальном зале: «Сорок недель. Ноль хвостов». Помогло, как дома помогало: произнесенное вслух становится спецификацией.

Зубрилы-старшекурсники покосились на шепчущего первогодка и вернулись к своим конспектам. В библиотеке уставов, надо полагать, шептали и не такое.

Теперь про заглушки, потому что среди заглушек нашлось золото.

Раздел шестой, «Внеслужебная деятельность кадетов», параграф о запретах: подработки вне кампуса запрещены, коммерческая деятельность запрещена, участие в азартных играх запрещено, все ожидаемо. И в самом конце, пунктом отдельным, сиротским, явно дописанным позже остальных: «Привлечение кадетов к вспомогательным работам в интересах служб кампуса допускается по согласованию с соответствующей службой, во внеучебное время, на добровольной основе».

Я перечитал трижды. Допускается. По согласованию. «В интересах служб», а у служб, я это знал по нарядам, интерес был вечный и один: рук не хватает. Доки, такелажка, склады, камбуз, все они сидели на голодном штатном пайке и затыкали дыры кадетскими нарядами, а наряд, это работник на четыре часа и из-под палки. А тут, черным по белому, легальная щель: кадет, который придет сам, добровольно, по согласованию.