Дальше сайлен разобрал три обезличенных примера «неэффективного наблюдения», и обезличенность их была отдельным жанром жестокости, потому что опознавались все трое мгновенно. «Наблюдатель, потративший семнадцать процентов полетного времени на проверку сохранности собственных очков». Марк рядом со мной окаменел. «Наблюдатель, чей пульс на протяжении невесомости превышал показатели аварийной нормы при отсутствии аварии; отмечаю: субъективное счастье телеметрией не считывается, считывается тахикардия». Дэйв просиял: попасть в отчет ему было лестно любой строкой. «И наблюдатель, воспользовавшийся гигиеническим пакетом на четвертой минуте невесомости из двадцати; эффективность наблюдения за оставшиеся шестнадцать минут оценке не подлежит». По классу пробежал смешок, задавленный уставом. Сайлен переждал его, как пережидают помеху на линии, навел на нас еще раз свой шторочный взгляд и закончил без перехода:

— Вопросов процедура не предусматривает. Данные будут доступны вашим инструкторам. Я благодарю поток за материал.

За материал. Не «за внимание», я расслышал точно.

После разбора инструктор, оставшись без сайлена, добавил от себя человеческое: вылет прошел штатно, поток не опозорился, следующий этап через месяц-полтора, и на следующем этапе кое-кто из нас уже сядет за дублирующий пульт. По классу прошла волна выпрямленных спин. Инструктор оглядел эту волну, зевнул знакомым мне академическим зевком и остудил: «Не радуйтесь. Дублирующий пульт, это место, где лучше всего видно, что вы ничего не умеете. С обзором на собственную беспомощность. Готовьтесь по матчасти».

Уже в коридоре, по дороге в столовую, поток отмер и загалдел: одиннадцать процентов пошли гулять по рукам, обрастая версиями. Сходились на Красе: лучший на вступительных, династия, кому же еще. Крас, спрошенный в лоб кем-то из своих, повел плечом и сказал, что статистические провокации, это метод и на методы он не отвлекается. Красиво сказал, как все, что он говорил.

Вечером я отнес день в нычку, как относят находку на оценку. Мири выслушала весь доклад, от лючка до «благодарю за материал», не перебивая, что само по себе означало высшую степень внимания: обычно она вставляла уточнения на каждом третьем предложении.

— Сайлен, — сказала она, когда я закончил. — Аналитик. Работает с телеметрией. — Пауза, тройная. — Оценка методики: корректная. Модель, различающая оператора и пассажира по моторике, реализуема на кадетском вычислителе. Я реализовала бы лучше.

— Не сомневаюсь. Меня интересует, что его модель насчитала на мне.

— Данных нет, — сказала Мири ровно. — Есть рекомендация. — Пауза. — На следующем вылете сиди, как пассажир. Определение пассажира: существо, которое смотрит в иллюминатор и не помогает бортом на маневре. Тренировку можно провести здесь. Табурет имеется.

Я честно попробовал. Сел на ящик, расслабил спину, сделал лицо человека, которому все равно, куда его везут. Продержался, по ее замеру, девяносто секунд, на девяносто первой рука сама полезла поправить времянку, которая чуть слышно зудела на плохом контакте.

— Зафиксировано: девяносто секунд, — подвела итог Мири. — Прогноз по маскировке моторики: неблагоприятный. Альтернативная стратегия: не давать телеметрии поводов. Перевод: не летай интересно, пока не положено летать интересно.

Не летай интересно. Я записал и это, в раздел, который в моей тетради медленно разрастался и назывался у меня, без затей, «как быть скучным». Раздел пополнялся весь год, а исполнялся, честно скажу, через раз: скучным я умел быть лицом, голосом и бумагой. Руки и кривые, как выяснялось, в заговоре не участвовали.

Я в обсуждении не участвовал днем, а теперь, после нычки, шел и доделывал мысль, которая началась в классе с холодка, и додумал я ее до половины, а дальше бросил, потому что дальше она не шла, упиралась.

Половина мысли была такая: сайлен смотрит на нас, как я на телеметрию. Для него мы кривые: кривая дыхания, кривая внимания, кривая моторики. Он не заглядывает в лица, ему не надо, лица врут, кривые нет. И значит, все мое искусство скучного вранья, все постные физиономии и усредненные ответы, работавшие против людей, против этого зрения не работают. Человека можно убедить, что ты средний. Кривую не убедишь: она либо средняя, либо нет.

А вторая половина мысли, недодуманная, была про то, какая у меня кривая. Я вспомнил, как сидел на маневре: как тело само считало доворот, как ладонь легла на подлокотник по-рабочему, как глаза сами нашли на потолке салона магистраль гидравлики и повели по ней… Пассажир так не сидит. Пассажир смотрит в окно.

Тут я мысль и бросил. Волевым усилием, как бросают греться о чужой реактор. Потому что довести ее до конца означало спросить себя: а сколько процентов этот прибор насчитал лично на тебе, Форк, и в какую папку положил. Ответа у меня не было, влиять на ответ я не мог, а тревога без рычага, это не тревога, а саморазряд. На Целине с таким умели: не можешь починить, не расковыривай.

Цифрой быть спокойнее, чем подозреваемым, сформулировал я себе на ночь. Пусть я буду цифра. Цифр много, они все похожи, и никто не помнит цифры в лицо.

Утешение продержалось до отбоя, а на границе сна пришла последняя за день мысль, незваная, из тех, что приходят, когда охрана уже спит. «Вероятность того, что он об этом знает, ниже».

Он сказал это про пилота. Одиннадцать процентов на тридцать человек, обычная учебная арифметика, и я был уверен, что это не про меня: я не пилот, я технарь, мое дело тракты и хвосты кривых, а не штурвал.

Уверен я был процентов на восемьдесят. Оставшиеся двадцать легли на полку, к полусекунде Варги, к планшету старшины, ко всему, что копилось у меня за этот год с ярлыком «не понял, храню».

Полка тихо скрипнула. Место на ней пока было. Но я засыпал в тот вечер с новым для себя знанием о здешнем мире, и знание это стоило всего вылета: в Академии, оказывается, есть глаза, для которых неважно, что ты говоришь, как смотришь и насколько скучно врешь. Эти глаза читают то единственное, что я не умел подделывать.

Работу.

Обещания, это груз с особым режимом хранения: чем дольше лежит, тем больше весит. Мое лежало с Целины, с последнего вечера в блок-контейнере, и весило к середине семестра уже как хороший компрессор. «Потом посмотрим вместе», сказал я ей тогда про один чип из коллекции. Потом, это было честное слово, а честные слова у нас в семье имели свойство приходить за расчетом.

Выходной под программу пришлось выгрызать. По моему графику той осени свободный вечер был существом вымирающим: учеба ела будни, доки ели субботу, воскресенье уходило на конспекты и сон, а редкие зазоры затыкали наряды, которые Варга раздавал с щедростью человека, экономящего на всем, кроме нарядов. Я спланировал операцию за неделю: наряд четверга отработал во вторник по обмену (минус четыре кубика, курс был грабительский, шла зачетная неделя), конспекты закрыл в пятницу в два приема, а на субботний вечер вписал себе в планшет официальное «самоподготовка, библиотека», что было почти правдой: где нычка, там и библиотека, вопрос каталогизации.

И в субботу, после ужина, я пошел на первый в истории Академии закрытый кинопоказ: питбой, визор и галетная коробка с двадцатью шестью чипами, изъятая из тумбочки под прикрытием ветоши.

Визор я готовил к этому вечеру загодя, два захода по часу. Дорога и карантинные досмотры ему здоровья не прибавили: контакт визирной дуги окислился, а левый экранчик завел привычку гаснуть при нагреве. Я перебрал дугу, пропаял три точки, заменил термопрокладку на самодельную, из обрезка той, что шла на теплоотвод. Работа копеечная, а приятная, как всякая работа над вещью, у которой в жизни есть назначение.

Теперь про коробку. Двадцать шесть чипов, галетная тара из-под сварочных наконечников, каждый чип в своем гнезде, гнезда подписаны моей рукой, номерами, потому что названий у этого добра, как правило, не было: чипы шли со свалки и с рынка безымянными, и опознавал я их содержимое сам, по первым минутам. Опись коробки жила у меня в тетради и выглядела, извините, так: «№ 1, парень с мечом, светится, семейное». «№ 4, восстание машин, парное к № 17». «№ 9, одиннадцать человек грабят казино, красиво ходят». «№ 12, гонки, глупое, дорогое сердцу». «№ 22, ужасы, категория, я извиняюсь, Б». И так далее. Два чипа из двадцати шести значились у меня как «интерактив, старые голоигры, не смотрено»: их я в детстве запустить не смог, визору не хватало то ли протокола, то ли рук.