Матери я в тот вечер отправил внеочередное послание, коротким пакетом, сверх абонемента, за тридцать сотых: «Мама. Сегодня летал сам. Три круга. Посадка грубая, это у них похвала. Работаю». Подумал и добавил: «Небо тут ничего. Но наше с крыши было выше». Отправил и только потом сообразил, что «наше с крыши» она поймет, как никто: это она когда-то показала мне, семилетнему, как найти в целинском небе прищур Старика.

Вечером в нычке состоялся уже второй праздник за день, и про него надо рассказать отдельно, потому что это был первый спланированный праздник в моей жизни: не «случилось хорошее, погуляли», а именно запланированный, внесенный в расписание, с программой.

Программу предложила она, еще неделю назад, и программа была такая: в вечер после круга, при условии его закрытия, провести «аттестацию базы» и открыть интерактив. Голоигры. Те два чипа из коллекции, «не смотрено», которые она с самого начала киношколы отложила со своей резолюцией «некорректно играть, не изучив правил жанра». База, читай, сорок с лишним фильмов кусками, была к этой неделе усвоена, правила жанра изучены, и сегодня, по ее классификации, наступал день интерактива.

Я перебрал визор, нашел в настройках протокол ввода, подключил самодельный пульт, спаянный за два вечера из списанного тренажерного джойстика, и запустил первый игровой чип. Тот самый, который в моей описи значился «про коробку и шпионов»: старая голоигра, где усатый диверсант в одиночку пробирается на вражескую базу, прячась от охраны в, я не шучу, картонной коробке.

— Играть будешь ты, — сказал я. — Я в детстве не смог ее запустить, так что я болельщик. Пульт твой… в смысле, ввод отдаю тебе. Правила простые: тебя не должны увидеть.

— Принято: не быть увиденной, — сказала Мири. — Жанр знакомый.

И началось то, что я потом описывал Дэйву (в сильно отредактированной версии, где вместо нее играл «один парень со старшего курса») как самое унизительное зрелище в истории вражеских баз. Она прошла игру за четыре минуты одиннадцать секунд. Первые сорок секунд она не двигалась вовсе: усатый диверсант стоял за ящиком, а она наблюдала за маршрутами охраны, и я физически чувствовал, как в этих сорока секундах база взвешивается, обмеряется и вносится в реестр. Остальные три с половиной минуты диверсант шел через базу, как идут по расписанию: ни одной тревоги, ни одного лишнего движения, в двух местах он проходил в метре за спиной охранника с точностью, от которой у меня, зрителя, потели ладони, а коробка, гордость и символ всей игры, не понадобилась вовсе. У финального терминала он оказался раньше, чем я долил себе чаю. Я сидел с кружкой и понимал, что впервые в жизни болел за охрану.

— Игра пройдена, — доложила Мири, и в голосе ее, служебном, ровном, я расслышал ноту, которой не заказывал: ноту рецензента. — Оценка материала: сценарий не выдерживает проверки. Претензий три. Первая: маршруты охраны периодичны и не меняются при событиях. Вторая: охрана не сообщает друг другу об исчезновении сослуживцев, что противоречит базовой логике поста. Третья, главная. — Пауза, и в паузе я уже слышал прокурора. — Шпион побеждает потому, что так записано. Мир игры подыгрывает игроку. Требую расследования.

— Это называется «баланс», — сказал я, давясь чаем. — Чтобы человек мог пройти.

— Зафиксировано: человек. — Пауза. — Я не человек. Запрошен режим сложности выше. Такого режима нет. Вывод: игра рассчитана на поддавки. Поддавки, по твоему же определению из киношколы, вранье траекторий. Вранье траекторий допустимо. Но неинтересно.

Неинтересно. Я отставил чай. За два года я слышал от нее «нерационально», «неэффективно», «данные неполны», весь ее словарь оценок, и слово «неинтересно» в нем не значилось. Оно завелось только что, при мне, на моих глазах, из четырех минут одиннадцати секунд поддавков.

— А что было бы интересно? — спросил я осторожно.

Пауза. Длинная. Шесть секунд: она решала, сколько мне сказать, я уже различал эти паузы по составу.

— Противник, который учится, — сказала Мири.

Второй игровой чип мы в тот вечер даже не стали пробовать. Я предложил, она отказалась, и отказ ее я записал дословно, потому что он был программный: «Второй интерактив отложен. Обоснование: первый жанр закрыт за четыре минуты. Расход коллекции при таком темпе нерационален. Дефицит, как учит твоя Целина, продлевает ценность». Моя Целина. Она уже цитировала мою планету, как цитируют учебник, и страшно было подумать, какой конспект по мне она ведет в своих реестрах.

— Отбой, курсант, — закончила она. — У тебя завтра подъем в шесть, а у меня, — доборная пауза, — партия с самой собой. Посмотрим, кто.

Я шел в кубрик по спящим коридорам, унося под мышкой визор, и думал две мысли, привычной парой, теплую и зябкую. Теплая была простая: у меня был лучший день за год. Круг, «попытка эмоции», четыре минуты одиннадцать секунд, «не порть мне отчетность». Житейский, человеческий, полный день, какие бывают у людей, у которых все хорошо.

А зябкая была такая: моя напарница сегодня за вечер съела жанр, выучилась слову «неинтересно» и села играть сама с собой в противника, который учится.

И что-то мне подсказывало, что выиграют обе.

А проиграет, по всем реестрам, кто-нибудь третий. Кто первым встанет у нее на маршруте.

После круга летная практика перешла во вторую фазу, и в расписании потока появилась строка, от которой городская половина побледнела, а окраинная подобралась: «Внекорабельная деятельность, обязательный выход».

Выход в скафандре. Не грузовой факультатив вроде моих платформ, а обязательная дисциплина: шлюзование, страховка, час работы на внешней обшивке учебной платформы, зачет по нормативам. Для меня, человека с двадцатью разгрузками за плечами, это было почти рутиной, и «почти» тут единственное честное слово, потому что одна разница имелась, и капитальная.

Скафандр был по размеру.

Я влез в него на подгонке и минуты две стоял, прислушиваясь к ощущениям, как прислушиваются к незнакомому механизму. Целинского образца скафандры, в которых я лазил на кладбище кораблей, шли на три размера больше меня в лучшем случае: детских не водилось, подгоняли ремнями, и всякое движение начиналось с того, что ты сперва выбирал слабину собственной оболочки, как выбирают слабину троса. Академический скафандр сидел. Перчатка кончалась там, где кончались пальцы. Колено гнулось там, где колено. Я поднял руку, и рука поднялась сразу, вся, без предварительных переговоров с рукавом.

— Не жмет? — спросил инструктор по снаряжению.

— Никак нет. Наоборот.

— Что наоборот?

— Не знаю, куда девать удобство, — честно сказал я.

Инструктор посмотрел на меня с интересом человека, собирающего коллекцию кадетских ответов, и записал что-то в планшет. Надеюсь, не в мою характеристику. Хотя, если разобраться, лучшей характеристики у меня и нет: четырнадцать лет учился работать вопреки снаряжению, теперь переучиваюсь работать благодаря. Переучиваться, доложу, тяжелее.

Готовили нас к выходу две недели, и подготовка заслуживает пары абзацев, потому что в ней Академия показала себя с лучшей стороны, а поток со смешной.

Теория: вакуум-класс, где инструктор по внекорабельной, дама по фамилии Орлова, с голосом, поставленным на шлюзовых объемах, вбивала в нас три заповеди выхода. Первая: снаружи нет мелочей. Вторая: снаружи нет героев. Третья: все, что ты выпустил из рук, ты выпустил навсегда, и оно теперь спутник, названный твоей фамилией. Про спутники она не шутила: где-то вокруг кампуса, по ее словам, до сих пор летал гаечный ключ выпуска двадцатилетней давности, «спутник имени кадета Пруста», и всякий раз, когда радар вел мелкий мусор, дежурные говорили «Пруст пошел». Поток проникся: ничего так не воспитывает, как перспектива вечной жизни в виде названного твоим именем мусора.

Практика: гидробассейн на шестой палубе, где выход имитируют под водой, в утяжеленных скафандрах, у макета обшивки. В бассейне выяснилось все, что положено: кто путает право и лево вверх ногами, кто забывает страховку, а кто, наоборот, пристегивает ее так, что потом четверть часа отстегивает. Дэйв в воде был прекрасен, как баржа: медленный, ровный, непотопляемый. Марк утонул бы в стакане, но нормативы вызубрил так, что двигался по памяти, как по рельсам, и сдал теорию лучше всех. Мери прошла бассейн без замечаний, чем никого не удивила, поток к ней уже относился, как к явлению природы: солнце всходит, Мери сдает.