«Входящее видеопослание, 1 шт., хранение оплачено отправителем».

Я посмотрел на уведомление. Потом на свой замотанный палец. Потом на часы: до отбоя сорок минут, очередь к терминалу минут двадцать, потом перевязка утром, потом наверстывать конспекты за день, потом зачетная неделя на носу, и я сказал себе то, что говорил в этом семестре уже дважды и что оба раза оказывалось враньем:

— После зачетов.

Непросмотренных стало три. Три послания лежали на узловом сервере, оплаченные вперед диспетчерской зарплатой, и ждали, пока у сына дойдут руки. Руки, вот они: одна с сарделькой, вторая целая. Сорок минут до отбоя, вот они. Терминал, вот он, за стенкой.

Я не пошел. Лег, отвернулся к переборке и уснул, и совесть моя, натренированная не хуже полки, позволила, только скрипнула на засыпании: врешь ведь. Не после зачетов. Просто каждый раз, когда мать с экрана говорит «работай, сынок», у тебя внутри что-то сжимается на размер, которого ты боишься.

Врал. Конечно, врал. В пятнадцать лет вранье самому себе, это не порок, это несущая конструкция. Снести ее можно, я потом проверял. Только сносить надо, как несущую: подведя сначала новую опору. А новой опоры у меня в ту зачетную неделю не было, была только старая, со всех сторон подпертая: работай, сынок. Я и работал.

Но тетрадь, куда я перед сном все-таки дотянулся записать день, приняла всё, как принимала всегда, и последняя строка за то число вышла такая, с сокращениями, по-учетному:

«Выход: зачет, пара сраб. Палец: 1 ст., 3 сут. Ящер: „мальчик из ямы“, вар. нет, на полку. Посл.: непросм. 3 (!). После зачетов, чест. слово».

Восклицательный знак поставила рука. Честное слово написала тоже она. Обе, как выяснилось, знали мне цену.

А за строкой, ниже, оставалось пустое место, и в пустом месте, невидимая, жила арифметика, которую я старался не производить: зачетная неделя на носу, за ней вторая половина года, а в конце года, по гудению старшекурсников, всех ждал какой-то главный зачетный сценарий, о котором говорили с той особой интонацией, с какой у нас на Целине говорили про третье озеро. Времени было мало на все. Особенно на то, что «после зачетов»: у этого адреса, я уже подозревал, не существовало почтового отделения.

Зачетную неделю я прошел, как проходят минное поле по собственной карте: аккуратно, без геройства, с проверкой каждого шага. Навигация: «отлично», без сетки, Юмм уже махнул на мое оформление рукой. Матчасть: «отлично». Уставные, физподготовка, астрономия: сдано, сдано, сдано. Хвостов ноль, таймер тикал, пункт двенадцать приложения «Н» отдыхал без работы, и вторая половина года открылась передо мной почти мирным пейзажем.

Пейзаж держался одиннадцать дней.

За эти одиннадцать дней успело случиться хорошее, и я его перечислю, чтобы было с чем сравнивать. Послания дома пошли веселее: я отчитался за зачетную неделю цифрами, мать ответила самым длинным посланием сезона, полторы минуты, в которых был даже кусок без табло, снятый в комнате: Ведро в кадре подало ей ложку, и она, что редкость шириной в год, улыбнулась. Непросмотренных, к слову, оставалось все еще три: новые я смотрел день в день, а те, зачетные, так и висели, и обходить их взглядом в списке я уже наловчился, как обходят ту самую грядку. В доках Ходан впервые оставил меня одного на закрытии наряда, с ключами от инструменталки, что на его языке равнялось усыновлению. Палец зажил. Жизнь, повторяю, стояла почти мирная.

Одиннадцать дней.

На двенадцатый, в четверг, после вечерней поверки, дежурный офицер, вместо «разойтись», развернул планшет и зачитал голосом, каким объявляют прогноз метеоритной обстановки:

— Внеплановая проверка личных вещей кадетского состава. Основание: рапорт о неучтенной технике. Кубрики с четыреста десятого по четыреста шестнадцатый. Личному составу оставаться в расположении, имущество к осмотру.

Я стоял в строю и слушал, как внутри меня, очень глубоко, на уровне трюмных настилов, что-то становится тихим и ровным. Рапорт о неучтенной технике. Кубрики с десятого по шестнадцатый: семь кубриков, для маскировки веером, но я мог бы обвести нужный номер с закрытыми глазами. Четыреста двенадцатый. Мой.

Сквозняки кончились. Кто-то пошел по официальному каналу, с бумагой, с подписью, по всей форме. Уважаю: честнее сквозняков. И опаснее ровно настолько же.

Сорок минут до нашей очереди я простоял в строю, и о них стоит сказать отдельно, потому что сорок минут ожидания обыска, это отдельная дисциплина, которой не учат ни в одной академии, а зря: пригождается чаще варп-навигации. Стоишь. Дышишь. Прогоняешь в голове опись, позицию за позицией, ищешь, к чему можно прицепиться, не находишь, начинаешь заново. Рядом дышит строй, и по дыханию слышно, у кого в тумбочке что: у кого чисто, дышат скучно, у кого сахарные залежи, дышат вдумчиво, а новичок с нагревателем не дышал, по-моему, вовсе, пока не унесли его грелку и не вернули ему легкие.

Дальше все происходило по процедуре, которой я не знал и которую, как выяснилось, знало мое тело. Поток построили в коридоре, вдоль стен, дежурная комиссия, офицер и два старшекурсника с повязками, пошла по кубрикам, и из каждого выносилось на стол в коридоре содержимое тумбочек и личные вещи, и офицер сверял по учетным карточкам, вслух, позиция за позицией, при всех. Публичность не была жестокостью, она была регламентом: проверка при свидетелях защищает проверяемого, так писал устав, и устав, как всегда, был прав ровно наполовину.

Пока комиссия шла по соседним кубрикам, коридор пережил несколько драм и одну комедию. В четыреста десятом нашли-таки нагреватель, новый, у новичка из пополнения, не пережившего еще ни одного досмотра: наряд, изъятие, всхлип. В четыреста тринадцатом обнаружилась гантель, неучтенная, самодельная, из двух заглушек и обрезка вала, и офицер долго решал, техника это или спортинвентарь, и решил в пользу спортинвентаря, к счастью владельца, потому что спортинвентарь по перечню разрешался. В четыреста пятнадцатом сюрпризов не было, зато была тумбочка Лоусона, содержимое которой офицер зачитывал две минуты нарастающе изумленным голосом: Лоусон коллекционировал упаковки от пайков. Все выпуски, с вариантами шрифта. «Зачем, кадет⁈» Лоусон объяснил. Через минуту объяснения офицер поднял руку, сказал «достаточно, верю» и перешел дальше с лицом человека, заглянувшего в бездну.

Тумбочка Марка прошла отдельным жанром: офицер открыл ее, посмотрел, закрыл, снова открыл. Внутри был порядок той степени, которая уже не хвалится, а настораживает: белье по линейке, конспекты по хронологии, стилусы по убыванию длины. «Образцово», сказал офицер с сомнением, будто подозревал где-то в этой безупречности подвох, и Марк потом полвечера мучился: что тот имел в виду. Дэйвов мешочек с землей комиссия выудила из рундука и повертела. «Что это?» Дэйв, вытянувшись, доложил чистую правду: «Грунт, господин лейтенант. С дома. Мамка насыпала». Лейтенант посмотрел на грунт, на Дэйва, на его лицо, на котором не умело помещаться ничего, кроме правды, и продиктовал писарю формулу, которую я тут же украл в свою коллекцию: «Образец почвы, памятный, происхождение установлено со слов». Мешочек вернулся в рундук. Империя умела, когда хотела.

Очередь дошла до четыреста двенадцатого через сорок минут. За эти сорок минут я успел все: подышать по счету, разложить по полкам голову, поймать взгляд Мери, ничего в нем не прочитать, как обычно, и один раз, коротко, встретиться глазами с Красом, стоявшим в строю своего кубрика через коридор. Лицо у него было казенно-нейтральное, форменное, идеальное. Не лицо, а нейтральное выражение довольства службой из параграфа о параде.

Мою тумбочку и ящик Гейра вынесли на стол предпоследними.

И вот тут я должен остановиться и доложить о том больном открытии, которое сделал, стоя по стойке смирно и слушая собственное дыхание. Дыхание было ровное. Совершенно ровное, рабочее, четыре счета вдох, четыре выдох, и руки не потели, и сердце стучало по-будничному, и я, прислушавшись к себе, понял почему. Я был готов. Не в смысле «собрался с духом», а в скучном производственном смысле: этот день был у меня отрепетирован. Еще на Целине, до всякой Академии, я проигрывал его в голове десятки раз: вот приходят, вот выносят, вот читают вслух, вот я стою и смотрю. Я готовился к обыску раньше, чем выучил таблицу умножения. Праздники у меня в жизни случались внезапно. Обыски, никогда.