Потом был наряд. Дежурный по этажу, старшекурсник из другого крыла, вкатил мне наряд за «несвоевременное убытие с поста уборки», хотя убыл я по времени, и время мог подтвердить хронометр палубы. Спорить с дежурным о времени, дело гиблое, я отстоял наряд молча, гальюны, два часа. По уставу, все чисто. По совокупности, второй сквозняк за неделю.

Третьим сквозняком стала очередь в прачечной, где моя сданная по графику форма оказалась «не значащейся в приемке», нашлась через час в чужом мешке, и на вечернюю поверку я успел с мокрым воротником и без трех секунд опоздания. Четвертым, самым тонким, вышла история с конспектом: одолженный соседней группе по официальной просьбе их старшины конспект по матчасти вернулся с выдранным разворотом, аккуратно выдранным, под корешок, и как раз тем, который шел на завтрашний опрос. Разворот я восстановил за вечер по памяти, память меня не подводила, но руку, дернувшую листы, оценил: человек знал, что именно рвать.

Прямых следов не было. Крас не совершил ни единого действия, которое можно было бы предъявить: он не приближался ко мне, не заговаривал, его не видели у нашего кубрика. Я и не искал предъявить. Я, по целинской привычке, просто вел учет: тетрадь, раздел «сквозняки», дата, факт, ущерб. Записей стало три, потом четыре. По отдельности каждая тянула на невезение. Столбиком они читались, как читается серия мелких отказов в одном контуре: где-то сидит источник.

Съедал я это молча, и молчание мое было не смирением, а уставом. Раздел четвертый, несущее: рапорт без доказательств, это ложный донос, статья для рапортующего. Ответить тем же, значит, играть на его поле, где у него отец-коммодор, а у меня квота и пункт двенадцать. Оставалось то, что на Целине называлось «работать в шторм»: крепи груз, дыши ровно, жди погоды. Дэйв, наблюдавший мои сквозняки, изнывал: «Да он же это, ну! Дай я с ним поговорю, по-нашему, по-аграрному». Я запретил. Аграрная дипломатия стоила бы Дэйву отчисления, а Красу дала бы то единственное, чего ему пока не хватало: доказуемый эпизод с пострадавшим сыном коммодора в главной роли.

Вечером после четвертой записи, после отбоя, в темноте кубрика, Мери заговорила. Со своей койки, не поворачивая головы, глядя, судя по голосу, в потолок, тихо и внятно:

— Он ищет, где у тебя сварной шов. — Пауза. — Не показывай.

Я не ответил. Во-первых, отвечать в спящем кубрике, значит, будить Марка, у которого сон по расписанию. Во-вторых, я боялся спугнуть: это была третья полная фраза Мери за семестр, и первая, адресованная мне лично. В-третьих, отвечать было нечего. Она была права по всем пунктам разом: и в том, что это он, и в том, что он ищет, и в том, что искать он будет именно шов, то место, где меня варили, где напряжение, где треснет. И в том, что единственная защита, не показывать. У человека, который не вздрагивает, шва не найти.

Откуда она это знала, по каким своим каналам, на этот вопрос у меня не было даже гипотезы. Графа «Мери» в моей схеме пополнилась второй строкой: «видит швы». Первая, напомню, была «слышит систему раньше сирены». Деталь неизвестного назначения набирала характеристики, и все они были из арсенала, который в кадетском кубрике встречаться не должен.

Ночью, в нычке, состоялся разбор недели, и на нем моя напарница поймала меня там, где не поймал сайлен.

Я пересказал вылет, по минутам, с гордостью, которую не прятал: перед ней не прячут. Она слушала, уточняла, а потом сказала:

— Телеметрия вылета. Твоя поправка на третьем витке была введена за две и восемь десятых секунды. Моя модель этой задачи дает три и одну. Ты быстрее моей модели. — Пауза. — Объясни метод.

— Ну… я уложил. Тяжелое в угол, остальное само.

— «Тяжелое в угол, остальное само», это не метод. Это описание результата. Разложи по шагам.

Я попробовал. Честно, три захода. На третьем я понял то, что она, подозреваю, поняла с первого: шагов не было. То есть они были, но я их не видел, они шли ниже того этажа, где у меня живут слова. Рука знала, куда ставить тяжелое, знанием ладони, тем же, каким находила полость в тракте и холодное пятно на шве, а объяснить ладонь не может, у нее нет рта.

— Не могу, — сознался я. — Не раскладывается.

Пауза. Длинная, шестисекундная.

— Зафиксировано: метод неформализуем, — сказала Мири. И добавила, ровно, без выражения, отчего прозвучало только весомее: — Уточнение для реестра. Неформализуемый метод нельзя передать. Нельзя проверить. Нельзя отладить. Носитель метода является единственной точкой отказа. — Пауза. — Рекомендация: спи. Точки отказа обязаны высыпаться.

Я лег в ту ночь вовремя, послушно, и засыпал со странным двойным чувством, которое к середине того года стало моим постоянным жильцом. Мне было хорошо: пульт, «отлично», Мери на моей стороне, напарница считает мой метод быстрее своей модели, а ее модель, на минуточку, быстрее всего в секторе. И мне было зябко: за неделю меня взяли на заметку сайлен, который читает кривые, противник, который ищет швы, и собственная напарница, которая завела на меня реестр.

Все трое, каждый со своей стороны, изучали один и тот же объект.

И только сам объект, как положено объекту, понятия не имел, что они там видят.

Ночные разгрузки вошли в мою жизнь с того самого понедельника, которым позвал меня Ходан, и к середине семестра стали ее третьей сменой: учеба, доки по субботам, а раз в неделю-полторы, по прибытии борта снабжения, ночь на орбитальной платформе. О них и рассказ, потому что на разгрузках со мной случились две вещи: деньги и проверка. Деньги были заработаны. Проверка, чуть не провалена, и не та, о которой вы подумали.

Сначала матчасть, без нее не понять остального.

Грузовая платформа Академии, это отдельно висящая ферма в полукилометре от кампуса: решетка размером с наш сортировочный двор, причальные захваты на два борта, краны, прожектора и будка оператора, единственное место с атмосферой. Все остальное, вакуум. Работа в скафандрах, легких, грузовых, с магнитными башмаками, и первое, чему учит платформа, это походка: магнитным башмаком не шагают, им переваливаются, отрывая пятку раньше носка, и через смену этой ходьбы мышцы, о которых я не знал, докладывают о себе поименно.

Борт снабжения приходит по ночам, по расписанию метрополии, которой плевать на корабельное утро кампуса. Разгрузка идет от шести до девяти часов: контейнеры из трюма на ленту, с ленты в захваты, из захватов на склад-решетку, по маркировке, по весу, по описи. Моя должность называлась «помощник стропаля» и означала все сразу: цепляй, отцепляй, подтверждай маркировку, беги, где не летит, лети, где не бежится. За смену через мои руки проходило до двухсот двадцати контейнеров, и каждый надо было тронуть, проверить и отпустить, не задерживая: лента не ждет, лента, это диктатура ритма, и ритм этот я узнал с первого такта. Дома его отбивал конвейер сортировки. Ритмы, как и звезды, от переезда не меняются.

Про первую смену доложу подробно, потому что на ней я, гордый выпускник целинской рампы, был бит по всем статьям и поделом.

Скафандр грузовой, если кто не носил, это не одежда, а маленький персональный цех: жесткий кокон с наружной оснасткой, перчатки с силовым подхватом, нарукавный экран, гарнитура и запах. Запах внутри скафандра, это отдельная песня: резина, старый пот трех поколений сменщиков и антисептик, которым этот пот безуспешно побеждают. К концу смены перестаешь замечать, на второй смене начинаешь узнавать, к пятой это запах работы, и все.

Так вот, первая смена. Я вышел на решетку в полной уверенности, что уж ходить-то я умею, и на третьем шаге поехал. Не упал, упасть на магнитах, это еще уметь надо, а именно поехал: носок оторвал позже пятки, башмак чавкнул, корпус повело, и я повис на страховке поперек собственного достоинства, помахивая ключом, как флагом. В канале никто не заржал, и это было страшнее ржача: экономия эфира. Крот подошел, поставил меня, как ставят покосившийся стеллаж, и произнес инструктаж, весь, целиком: «Пятка. Носок. Не спеши». Три слова. Я на этих трех словах переучивался ходить два часа, злой, как перегретый реактор, потому что тело, умевшее рампу, вакуумную решетку не умело и училось, как все тела, через позор.