Дома было наоборот. Дома правота весила больше говорящего: скажи хоть мальчишка «под краном трещина», кран остановят. Потому что кран, если что, упадет на всех, без учета чинов. Может, поэтому у нас на свалке и не было чинов. Некогда было.

Посадку объявили, поток загрузили, пристегнули, проверили. Изнутри УТ-31 был честным автобусом: два ряда кресел вдоль бортов, между ними проход, иллюминаторы, запах старой обивки и нового страха. Инструктор-пилот, проходя, оглядел наши лица и выдал, судя по обкатанности, штатную шутку всех первых вылетов:

— Пакеты в кармане кресла. Кто воспользуется, тот и моет борт. Традиция.

Стартовали мягко. УТ-31 отвалила от причальной фермы, довернула, и в иллюминаторах поехало: сначала белый бок кампуса, потом решетки ферм, потом планета, целиком, залитая утренним светом, и, наконец, звезды.

По салону прошел общий вздох, у каждого свой. Дэйв рядом со мной вцепился в подлокотники и смотрел в иллюминатор с лицом человека, которому одновременно снится лучший и страшный сон. Марк методично фотографировал глазами и шевелил губами: не то молился, не то вел хронометраж. Кто-то сзади все-таки добыл пакет, и звук этот, деликатно замятый соседями, обозначил первую потерю.

А я смотрел на звезды и проводил ревизию обещаний.

Ролик, тот самый, рекрутский, обещал: «звезды станут ближе». Я помнил кадр: кадет у иллюминатора, и звезды у самого лица, крупные, как заклепки. Так вот, докладываю: не стали. Звезды из иллюминатора УТ-31 были ровно те же, что с крыши блок-контейнера на Целине: мелкие, колючие, на своих местах. Та же Пыльная дорога через весь купол неба, тот же прищур Старика, только пол под ними чище и не воняет озером. Расстояние до звезд, если кто не в курсе, от переезда не меняется: до них далеко отовсюду одинаково.

Ближе стали не звезды. Ближе стал я. На сто девяносто километров орбиты и на полгода жизни, если считать от кладбища кораблей. И это, решил я, глядя в холодное стекло, честная сделка: звезды пусть стоят, где стояли. Двигаться, это по моей части, у них масса не та.

Невесомость нам дали на двадцать минут, штатную, объявленную заранее: инструктор погасил тягу, и салон всплыл. Ощущение я знал по грузовым рывкам, но там оно было короткое и ворованное, а тут легальное, долгое, разрешенное, и оказалось, что легальная невесомость скучнее ворованной ровно настолько, насколько положено всему легальному. Тело висело в ремнях, желудок поворчал и согласился, пыль в луче света встала колонной и стояла, как построенная. Красиво. Скучно и красиво, и я поймал себя на том, что оцениваю красоту по-рабочи: в невесомости хорошо паять, припой не течет куда не надо. Мечта сбывалась, как ей и положено у нас, ямных: в пересчете на технологию.

Дэйв, получив от инструктора разрешение «пошевелиться в пределах ремней», отважился отпустить подлокотник, повисел секунду на одних ремнях и заржал от счастья в голос, на весь салон, так заразительно, что заржали все, включая бледных и включая, я видел, инструктора. Не ржала только Мери: она разжала руку, выпустила стилус, посмотрела, как он висит, поймала, спрятала. Все. Проверила лично, работает ли невесомость. Работает, зафиксировано.

Перед невесомостью, к слову, был инструктаж, и на инструктаже инструктор-пилот показал себя человеком с методикой. «Главное в невесомости, кадеты, не героизм, а инвентаризация. Все, что не закреплено, полетит. Список того, что обычно летит у первогодков, зачитываю по опыту: стилусы, очки, пуговицы, содержимое карманов и содержимое желудков. По первым четырем пунктам проверились. По пятому надейтесь». Проверились. У соседа Дэйва слева обнаружился в нагрудном кармане неучтенный сухарь, изъятый под общий смех в пользу инструктора: «Конфискат. Съем на орбите, буду первым человеком, съевшим ваш сухарь в невесомости, гордитесь».

Обратно шли по длинной дуге, с двумя учебными доворотами, чтобы показать нам маневр. На довороте тело мое опять сработало без запроса: перенесло вес заранее, за полсекунды до крена, точно в ту сторону. Я поймал себя на этом уже по факту, как ловил на складе, и удивился: откуда. Пилотированию меня никто не учил. Потом сообразил: гонки. Лоадер в повороте кренится так же, и кто не умеет читать крен заранее, тот знакомится с отбойником. Тело выучило это на Целине, задаром, и теперь конвертировало гоночную науку в летную по собственному курсу, не спрашивая хозяина. На посадке УТ-31 села в захваты с лязгом, от которого половина потока подпрыгнула, а вторая половина сделала вид, что не подпрыгнула. Полет окончен. Три часа сорок минут, включая двадцать минут невесомости, ноль происшествий, один пакет.

Кадет с пакетом, восстановим справедливость, борт таки помыл: традиция оказалась не шуткой, а действующим нормативом, и вечером он, в фартуке поверх формы, под руководством того самого борттехника, надраивал салон УТ-31, а поток ходил мимо стартовой палубы «случайно» и выражал сочувствие в формах, от которых сочувствуемому хотелось под палубу. Дэйв, добрая душа, сходил и честно помог ему полчаса, вернулся задумчивый и сообщил кубрику итог полевого исследования: «Борттехник сказал, за двадцать лет пакетом пользовались триста человек, и все триста мыли. Говорит, чище всего борт был в год, когда столовая травила рыбным». Мы легли, а Дэйв еще ворочался и, засыпая, пробормотал: «Триста человек… это ж какая история у машины». У Дэйва внутри жил летописец, о котором сам Дэйв не подозревал.

И вот тут, на разборе, началось самое интересное, ради чего я, собственно, и веду эту главу.

Разбор полетов у первогодков обычно проводит инструктор: как сидели, как дышали, кто позорил форму пакетом. Но в этот раз в учебном классе, куда нас завели после борта, рядом с инструктором стоял некто, от кого поток на входе спотыкался взглядом и дальше уже смотрел только украдкой.

Сайлен. Первый живой сайлен в моей жизни, и, судя по лицам, не только в моей.

Про сайленов я знал, что положено по школьной программе и по байкам: раса из Доминации, живут при Империи давно, числом мало, заняты, где счет и анализ. Байки добавляли к этому чепуху про чтение мыслей, которую сами же байки и опровергали соседней фразой: если бы читали, разве работали бы аналитиками.

Вживую сайлен оказался… я поискал слово и нашел точное: откалиброванным. Высокий, узкий, серо-зеленоватый, в форме без знаков различия, стоял он неподвижно, как выставленный прибор, и единственным движением на нем было моргание: изредка, поверх обычного века, снизу вверх проходило второе, полупрозрачное, как шторка объектива. Я увидел это второе веко и дальше уже ждал его, как ждут стрелку на шкале.

Инструктор отговорил свое, бытовое, про пакеты и осанку, и передал слово: «Аналитик учебных полетов разберет телеметрию». И сайлен заговорил, голосом ровным и без акцента, если не считать акцентом то, что фразы выходили из него готовыми, как детали из станка.

— Телеметрия вылета обработана, — сказал он. — Групповые показатели в норме. Индивидуальные распределены штатно, с одним замечанием общего характера.

Он обвел класс взглядом, медленным, без выражения, как сканером.

— Вероятность того, что среди вас есть пилот, составляет одиннадцать процентов. Вероятность того, что он об этом знает, ниже.

И замолчал, дав потоку прожить эту фразу.

Поток прожил ее бурно, хоть и беззвучно: тридцать человек одновременно решили, что одиннадцать процентов, это про них, и одновременно испугались, что не про них. Марк рядом со мной перестал дышать: в его таблицах, я уверен, уже строилась модель, кто. Дэйв наморщил лоб, честно поделил одиннадцать на тридцать, получил ерунду и успокоился.

А мне стало холодно, и я даже не сразу понял почему. Потом понял. Фраза была не мотивационная. Мотивационные фразы говорят «в каждом из вас», а тут была цифра с хвостами, одиннадцать, не десять и не пятнадцать, и цифра эта означала, что телеметрию нашего автобусного сидения в ремнях кто-то прогнал через модель, которая умеет отличать пилота от пассажира по тому, как человек сидит, дышит и куда смотрит на маневре. Нас взвесили. Всех, скопом, в фоновом режиме, как взвешивает весовая проезжающий лоадер, и весовщику было настолько все равно, что он сообщил нам результат вслух, как прогноз погоды.