Понедельник. Досмотр шел по графику потоков, наш стоял третьим, после обеда, и утро я провел в состоянии, которое опознал не сразу, а опознав, чуть не рассмеялся посреди лекции: это было предэкзаменационное состояние, один в один как перед квотным экзаменом, только предмет другой. Тогда я сдавал право уехать. Теперь сдавал право остаться. Экзамены у меня в жизни, похоже, намечались одни и те же, менялась только формулировка билета.

На лекции Юмма я в то утро решил все задачи листа на двенадцать минут раньше звонка, и Юмм, собирая работы, задержал мою в руке: «Форк. Сегодня даже без сетки для приличия. Волнуетесь?» Никак нет, сказал я. «Хм», сказал Юмм. Проницательный был человек, зря я его недооценивал: волнение он читал не по лицу, по почерку решений. По тому, что я в то утро укладывал тяжелое в угол резче обычного. Есть, выходит, и у моего метода мимика, отметил я себе. Учесть.

Очередь выстроили в коридоре административной палубы, у кабинета, где обычно продлевали пропуска. Стол, офицер СБ, сканер, все, как я себе рисовал, с одной поправкой: сканер оказался не шкафом, а плоской панелью размером с поднос, на которую вещи клались сверху, и от этой обыденности делалось только хуже. Шкаф, это событие. Поднос, это конвейер.

Очередь двигалась со скоростью четыре человека в десять минут. Я стоял четырнадцатым.

Очередь на досмотр, это отдельное состояние вещества. Тридцать кадетов, у которых все в порядке, умудрялись выглядеть так, будто у каждого в тумбочке по трупу: перед государственным столом с панелью честный человек вспоминает все, включая несданную в третьем классе библиотечную книгу. Марк передо мной шевелил губами, повторяя, я расслышал, серийный номер собственного планшета, как молитву. Дэйв позади сопел спокойно: у Дэйва из вычислительного имелся один планшет, чистый, как совесть теленка, и очередь он воспринимал как очередное построение, только стоя удобнее. Лоусон травил вполголоса какую-то историю, от которой засыпали ближние к нему, и я впервые оценил его дар по достоинству: человек-снотворное в очереди на досмотр, это не недостаток, это медицинская услуга. А Ика, стоявшая через пять человек, держала свой планшет перед собой двумя руками, как держат билет, и я поймал себя на том, что мысленно желаю ей, чтобы фамилия в учетной строке совпала с предписанием. С ее «е» сталось бы.

Про эти сто сорок минут рассказывать нечего и рассказать надо. Питбой висел на предплечье, поверх рукава, по-походному, как положено предъявляемому имуществу, и на восьмидесятой примерно минуте я почувствовал ладонью, сквозь ткань, что он теплый.

Не горячий. Теплый. Чуть теплее, чем полагается железке при палубной температуре, на градус, на полтора, на ту разницу, которую не всякий заметит, а сборщик заметит всегда, потому что сборщик температурой читает. Я накрыл его ладонью, как накрывают от сквозняка, и попытался решить задачу с одним неизвестным и без права на уточняющие вопросы. Грелся буфер? Новый, я сам ставил, грелся он под нагрузкой… под какой нагрузкой, что ей считать в пассиве? Лампы над очередью? Лампы висели холодные, дежурные. Моя собственная ладонь, вспотевшая, врала термометрией?

Спросить было нельзя. Наушник лежал в ящике, режим тишины действовал с выхода из кубрика, и в очереди из тридцати кадетов не было способа даже шепнуть. Оставалось стоять, держать лицо и чувствовать, как под ладонью, под скучной серой жестью, что-то идет. Какая-то работа, о которой я не спрашивал и которую не назначал.

Очередь двигалась. Я репетировал последний раз: скучно, устало, «на свалке нашел». Ладони потели. Страх, который не пригодился на узле, весь, в полном составе, явился по этому адресу, как будто копился специально: я тогда, в первой главе этого года, записал его в запас, и вот запас пошел в дело.

— Следующий.

Стол. Офицер СБ, капитанские нашивки, лицо человека, досматривающего четвертый поток за день. Перед ним панель-поднос, сбоку терминал с моей описью, уже открытой: система работала загодя. Ладони я вытер о форму за два человека до стола, медленно, под видом одергивания. Помогло на полминуты.

— Вычислительные средства на панель. По одному.

Я положил планшет. Панель мигнула зеленым, терминал пикнул: соответствует. Обыкновенный звук, короткий, канцелярский. За эту смену он пикнул уже сотню раз. Я отстегнул питбой и положил его на панель, рядом, ровно, экраном вверх, как кладут вещь, которой нечего скрывать, и убрал руки, чтобы не видно было ладоней.

Секунда. Две. Три.

Я смотрел не на панель, на офицера, так велела школа: на досмотре смотрят на досматривающего, на вещи смотрят виноватые. Поэтому я не видел, что показывал сканер. Я видел только лицо капитана, и на лице этом, обвисшем от четырех потоков, не дрогнуло ничего. Вообще ничего. Он смотрел в свой экран с той степенью скуки, с какой смотрят в остывший чай.

— Терминал армейского образца, — произнес он, не поднимая глаз.

— Утиль, господин капитан. Сорок с лишним лет. По описи проходит, восстановлен мной.

— Происхождение модуля.

Вот он. Вопрос, отрепетированный шестьдесят раз, пришел буднично, между зевком и штампом, и я отдал ответ так же буднично, ровным голосом, чуть устало, как отдают сдачу:

— На свалке нашел. Попаял недельку.

Капитан посмотрел на меня. Впервые за всю процедуру, одну секунду, глазами, в которых не было подозрения, а было что-то другое, старое, я не сразу опознал, а опознав, чуть не сел: зависть. Легкая, безадресная зависть человека, который двадцать лет сидит за столом и досматривает чужие вещи, к пацану, который может найти на свалке штуку и попаять ее недельку.

— Свободен, — сказал капитан. Терминал пикнул. Штамп, не резиновый, электронный, лег в мою учетную строку: «досмотр пройден, соответствует». — Следующий.

Я забрал планшет, забрал питбой, обычный на ощупь, прохладный, никакого тепла, показалось, не показалось, неизвестно, пристегнул его на предплечье с третьей попытки, потому что застежка вдруг стала мелкой и скользкой, и вышел из очереди походкой, которую очень надеялся выдать за скучную. Пятка-носок, пятка-носок. Спасибо платформе: когда не знаешь, как идти, иди грузовым шагом, он не выражает ничего, кроме массы.

Одиннадцать секунд. Я посчитал потом по хронометражу очереди: от «следующий» до «свободен» прошло одиннадцать секунд, ровно столько же, сколько на узле, и совпадение это я решил считать не приметой, а тарифом. Империя досматривала мою тайну дважды, и оба раза уложилась в одиннадцать секунд, как будто где-то в ее регламентах было записано: на этого, скучного, больше не тратить.

Снаружи, повторю для протокола, не произошло ничего. Кадет предъявил имущество, имущество соответствовало, очередь двинулась дальше, и поток, отстрелявшись, разошелся по своим делам, обсуждая, у кого сколько секунд занял стол и правда ли, что у четыреста шестнадцатого сканер пикнул на пряжку. Плановое мероприятие прошло планово, о чем, надо думать, и легла в чей-то журнал строка. Мне в этой скучной строке досталась одна тридцатая, ничем не отличимая от остальных двадцати девяти.

Внутри произошло все. Внутри меня от стола до конца коридора шел человек, у которого ноги существовали отдельно от команд, и я помню этот отрезок, метров сорок, лучше, чем помню иные месяцы: белую палубу, которую сам же и драил, гул вентиляции, спину Марка впереди и мысль, единственную, по кругу, как заевший ролик: прошел. Почему прошел? Прошел. Почему?

До вечера я дожил, как доживают смену с трещиной в ребре: работать можно, дышать глубоко нельзя. На построении стоял, на ужине ел, Дэйву на «чего смурной» ответил «навигация», и это даже была правда, потому что задачи Юмма я вечером решал на автопилоте, мимо тетради. Ноги донесли меня до нычки на полчаса раньше расписания, и я, взяв паузу только на проверку коридора, воткнул наушник:

— Мири. Секция, посторонних нет. Докладываю: досмотр…

— Досмотр пройден, — сказала Мири.

Ровно. Без вопроса. Утверждением. И раньше, чем я успел удивиться, откуда утверждение, тем же ровным голосом, тем же служебным тоном, каким сообщают о заправке: