Питбой поехал со мной. Штатно, на предплечье, под рукавом комбинезона: терминал кадета, учтен, досмотрен, примелькался. Утром, в пустом умывальнике, я провел последний сеанс перед долгим молчанием: сценарий по регламенту шел до шести часов, все это время в отсеках, среди людей, под телеметрией.
— Режим тишины до вечера, — сказал я. — Что бы ни происходило. На «Наковальне» пишут все каналы, любой твой звук, это провал.
— Принято: тишина до отбоя сценария. — Пауза. — Уточнение по протоколу от зимы. Порог доклада «до, а не после» на время сценария сохраняется?
Я подумал. Вопрос был не праздный: у нее не бывало праздных.
— Сохраняется, — сказал я. — С поправкой: если случится что-то, что потребует твоего вмешательства при людях, значит, случилось такое, при котором тишина уже не главный риск. Тогда действуй по обстановке и по протоколу «тревога».
— Зафиксировано: по обстановке. — Пауза, доборная. — Пожелание из материалов киношколы, если позволишь. Ни пуха.
— К черту, — ответил я по всей форме, и мы разошлись по своим постам: я на «Наковальню», она в тишину.
Инструктаж проводил Брасс, коротко: экипаж заходит на борт, занимает посты, с этого момента и до команды «отбой сценария» все происходящее считать реальным. Слово «реальным» он выделил не голосом даже, а паузой вокруг. Оценивает комиссия по телеметрии и записям, вмешательство инструкторов только по фактической аварийной ситуации, сигнал «фактическая» подается словом «прекратить» по общему каналу. Вопросы. Вопросов нет.
Комиссию мы не видели и не увидели за весь день: она сидела где-то в недрах кампуса, за своими экранами, невидимая и всеслышащая, как Небо с платформы, только без его человеческого «смотрю». Кто в ней, знать кадетам не полагалось. По слухам, состав менялся год от года и в нем бывали люди с кафедр, о которых первогодки знали только таблички на дверях.
«Наковальня» приняла нас в одиннадцать ноль-ноль. Мы прошли переходник, разошлись по постам, и я, пристегиваясь на своем, в кормовом посту живучести, положил ладонь на переборку. Привычка. «Здравствуй». Переборка была прохладная, обычная, сорокалетняя. Где-то под палубой, четырьмя метрами ниже, лежал в своем коробе жгут второй магистрали с биркой про следующий квартал, и я ему тоже мысленно кивнул, как кивают старику, с которым предстоит смена.
Пост живучести, мой на ближайшие шесть часов, представлял собой родной корветский пост с врезанной тренажерной консолью: слева силовой щит, настоящий, коммутирующий настоящие цепи, потому что энергетику в сценарии гоняли по-настоящему, это дешевле имитации; справа тренажерный блок, куда сыпались условные беды; посередине я, пристегнутый, с наушником связи в правом ухе. Левое ухо оставалось свободным, и слушало оно, по привычке всех моих ушей, не канал. Оно слушало корабль.
В одиннадцать двадцать по всем палубам мигнул свет, тренажерные консоли ожили, и плоский оцифрованный голос произнес первую фразу дня: «Экипаж, доложить готовность». Сценарий пошел.
Про первые два часа рассказывать почти нечего, и это лучшая похвала экипажу: мы работали. Вводная легла классическая, из протоколов: конвойная проводка, «Наковальня» изображает эскорт, на середине маршрута каскад. Сначала отказ дальней связи, потом навигационный сбой, потом условное попадание в кормовой сектор с условным пожаром, и понеслось: вводные посыпались одна на другую с интервалом, рассчитанным так, чтобы экипаж всегда был на полторы беды позади графика.
Дам кусок канала, для истории, как оно звучало на пике первой фазы. «Отказ второго контура охлаждения», плоско сообщает динамик. «Вижу», это Марк, ровно, «резерв через семь-бэ, потери четырнадцать процентов, держим восемь минут». «Форк, семь-бэ». Есть семь-бэ, коммутирую, доклад: восемь минут подтверждаю, дальше греемся. «Дэйв, ручную заслонку на девятой, время?» Сопение. «Три минуты, командир». «Две». Сопение гуще: «Есть две». И заслонка встает за две, и резерв держит, и следующая вводная уже падает сверху, не дав дожевать эту, и где-то в этом ритме, часу на втором, я поймал себя на чувстве, которого от зачета не ждал: мы звучали, как бригада. Как звучала бригада Крюка на разделке, как звучал канал платформы: короткие точные передачи, спина к спине, каждый на своем месте, и на месте каждого можно стоять спиной. С этим экипажем можно было работать. С любым из них. Со всеми четырьмя, включая, тьфу ты, командира.
Юмор в канале, кстати, жил, и жил по норме, которую я знал наизусть из одного зимнего протокола: единица на девяносто секунд, сверх нормы, паника. Мы укладывались. Марк на пике каскада выдал бесстрастное «докладываю: статистика за то, что мы уже мертвые, прошу занести в протокол мое несогласие». Даже Крас позволил себе раз: на мое «греемся, но по расписанию» ответил «грейтесь по расписанию, внепланово не разрешаю». Экипаж ржал по полсекунды и работал дальше. Комиссия, надо думать, писала в свои ведомости и это. И правильно делала: по норме юмора в аварийном канале о состоянии экипажа можно судить точнее, чем по пульсу.
Крас командовал. Я слушал его по общему каналу и, между двумя переключениями своего щита, успевал отмечать с неудовольствием, которое сам у себя фиксировал, как симптом: грамотно. Он держал приоритеты, резал второстепенное без жалости, говорил на два тона ниже обычного, и каждая его команда приходила на пост раньше паники. Марк на системах считал, как машина, потому что наконец-то попал в среду, где паника упорядочена и оцифрована: его голос в канале звучал ровнее, чем в столовой. Дэйв на борт-инженерии ворочал тяжелым: перекрывал, откручивал, таскал, его «есть» приходило с добродушным сопением, по которому весь экипаж, я уверен, сверял пульс.
Час на третий сценарий подкинул вводную, вошедшую, я уверен, в его собственный фольклор: «условное задымление в отсеке номер девять, видимость ограничена». Отсек номер девять был гальюнный. Дэйв, отправленный туда с проверкой, доложил по всей форме, с сопением: «Командир, в девятом видимость нормальная. Задымление наблюдаю исключительно условно. Разрешите заодно по назначению?» Канал держал тишину полторы секунды, героически. «Не разрешаю», сказал Крас. «По назначению после смерти». И вот тут мы легли все, на несколько секунд, всем экипажем, включая, по канальному призвуку, самого командира, и смех этот был по норме, единица на девяносто, и был он, как положено по формуле, ровно в том месте, где страшно: шел третий час сценария, каскад набирал ход, и все уже понимали, куда оно катится.
А я гасил свои условные пожары, перебрасывал свои условные мощности и скучал.
Докладываю это не для рисовки. Скука была технического свойства: сценарий, при всей его грамотности, был чистый. Вводные приходили по учебным каналам, аккуратные, оцифрованные: «температура в отсеке семь превышена», «давление в магистрали падает». Цифры врали по сценарию, и врали гладко, без той грязи, которой врет настоящее железо. Настоящая беда никогда не приходит одним параметром: она приходит запахом раньше датчика, дрожью раньше стрелки, косвенным раньше прямого. Я двадцать лет… ладно, десять, но каких: я десять лет читал беды по грязи, а тут грязи не было, был протокол. Настоящее железо врет интереснее, сформулировал я себе между вводными, и формулу эту записал бы в тетрадь, если бы руки не были заняты.
К четырнадцати часам мы дошли до фазы, которую старшекурсники называли «покойницкой»: точка сценария, после которой спасти все уже математически нельзя, и экипаж начинает выбирать, чем платить.
Точку эту Марк объявил голосом бухгалтера, закрывающего год: «Командир, докладываю: с текущей динамикой отказов полное парирование невозможно. Расчетное время до критики по энергетике: сорок минут. По атмосфере: пятьдесят пять. Одновременно не удержим». В канале повисло две секунды тишины, честные, командирские: Крас думал. Потом пришло решение, разложенное на четыре поста так быстро и чисто, что я, при всей истории наших отношений, испытал профессиональное удовольствие: реактор в глубокое глушение, гасим красиво, по регламенту, без рывков. Энергию на жизнеобеспечение. «Раненых», двух условных, обозначенных манекенами, Дэйв тащит в спасательные капсулы, и Дэйв тащил их так бережно, что комиссия, я уверен, поставила манекенам за выживание отдельный балл. Сами переходим на резервную схему, аварийные мощности, и доживаем, сколько провисим.
