Вводная упала через десять секунд, как по заказу, плоским голосом из динамика: «Условное задымление в кормовых отсеках. Экипажу учесть при работе систем доживания». Совпадение было случайным, я понимал это и тогда: сценарий сыпал задымлениями весь день, по своему графику. Но случайность работала на него, как работает на вора удачно погасший фонарь.
И вот тут я хочу, чтобы вы оценили красоту ловушки, потому что я ее оценил сразу и целиком, и от этой красоты у меня похолодела спина. Сценарий сам, своими руками, объявил задымление. Условное. По графику: Марк на своем посту, я слышал в канале, кивнул и внес в журнал, «задымление кормовых, шестнадцать сорок три, учтено». Все, что теперь могло дымить, пахнуть и греться в кормовых отсеках, имело законную сценарную причину. Настоящий дым получил документы прикрытия. Лучшую маскировку в галактике: совпадение с планом учений.
Я отстегнулся от поста, благо аварийная фаза разрешала перемещение техника по кормовым, и пошел к переборке техотсека. Положил ладонь.
Переборка была теплая.
Не «теплая, как от солнца». Теплая изнутри, локально, пятном размером с крышку котла, и пятно лежало ровно там, где за переборкой шел короб второй магистрали. Тридцать восемь градусов, сорок, ладонь у меня калиброванная, плюс-минус два. Для переборки мертвого, обесточенного отсека это не температура. Это температура больного, у которого еще нет жара, но уже есть диагноз.
Пока я стоял у переборки, мимо, по своим аварийным делам, прошел Дэйв: таскал ЗИП к капсульному отсеку. Увидел меня с ладонью на металле, притормозил, приложил свою лапу рядом. Подержал. Поднял на меня глаза, круглые, восхищенные:
— Теплая! Слышь, а здорово сделано-то. Как настоящая. — Он огладил переборку с уважением музейного посетителя. — Это ж надо, и нагрев имитируют. У Империи тут, это, все продумано.
И потопал дальше со своим ЗИПом, а я остался стоять, держа на языке слова, которые говорить ему было нельзя, потому что Дэйв, услышав от меня «это не имитация», сделал бы одно из двух: либо испугался бы и сломал сценарий криком, либо, что вернее, пошел бы за мной куда угодно, не спрашивая, и утащил бы за собой свой зачет, свою ферму и свое «земли на всех не хватает». Чужие зачеты я в свой расчет закладывать был не готов. В свой закат, если что, полагалось идти одному.
Вот же, подумал я ему вслед, почти с завистью. Человек потрогал настоящий нагрев и восхитился качеством подделки. Мир Дэйва был устроен надежно: в нем Империя все продумала. Я жил в мире, где Империя все продумала, кроме бюджета на следующий квартал, и мой мир, к сожалению, был документально подтвержден.
Дальше я действовал по порядку, и порядок этот я потом восстанавливал для многих людей, поэтому знаю его наизусть.
Шестнадцать сорок шесть. Доклад командиру, по внутреннему каналу, спокойно, по форме: «Командир, техник. В районе техотсека наблюдаю признаки фактического нагрева: запах деградации изоляции, локальный нагрев переборки, посторонние звуки в конструкции. Прошу разрешения на осмотр техотсека вне сценария».
Пауза в канале. Я слышал, как Крас взвешивает, и взвешивал он честно, я отдаю ему это до сих пор: две секунды, длинные, командирские.
— Техник, командир. Задымление кормовых объявлено вводной в шестнадцать сорок три. Наблюдаемые признаки соответствуют сценарию. — Пауза. — Роджер. Это зачет. Панику вы отставите.
Он назвал меня по имени. Первый раз за год, и потратил он это имя на то, чтобы мягко, почти по-человечески, сказать: я понимаю, что ты не паникер, но у меня бумага, и по бумаге все идет как надо. И самое поганое, что по его данным он был прав. Разложите его позицию, как я ее разложил, стоя у переборки: командир на аттестации, пятый час каскада, экипаж идет на лучшую оценку потока, если верить косвенным. Сценарий только что сам объявил задымление в кормовых, то есть все, что докладывает техник, предсказано планом учений слово в слово. Техник, к тому же, две недели назад уже подавал рапорт про этот самый отсек, получил от компетентной службы «некритично» и, по всей логике мира, теперь дует на воду, потому что люди, которых не услышали, склонны слышать подтверждения своей правоты в каждом скрипе. Разрешить осмотр, значит, снять техника с поста доживания в фазе, где каждый пост на счету, и вписать в журнал внеплановое перемещение, которое комиссия спросит. Не разрешить, значит, действовать по уставу, по сценарию и по здравому смыслу сразу.
Командир, который по такому докладу ломает зачет, не командир, а флюгер. Он поступил по уставу, единственно правильно из своего кресла, и я, что самое горькое, на его месте, с его данными, поступил бы, наверное, так же. Устав в тот час работал против нас всех, и работал он безупречно.
— Есть отставить панику, — сказал я и переключился.
Шестнадцать сорок восемь. Штатный канал связи с наблюдателями, кнопка «доклад комиссии», предусмотренная регламентом для внештатных ситуаций. Я нажал и сказал в нее, тем же ровным голосом, ту же формулу: наблюдаю признаки фактического нагрева, запах, температура переборки, прошу проверки состояния силового контура второй магистрали вне сценарной логики.
Канал принял доклад и ответил тишиной. Ни подтверждения, ни отказа: тишина, длинная, казенная, из тех тишин, которыми система отвечает, когда ей нечем крыть и незачем стараться. Я стоял с ладонью на теплой переборке и слушал эту тишину секунд двадцать. Что там, на той стороне, сделали с моим докладом, я знать не мог, варианты были от «передали на проверку» до «подшили и забыли», и тишина не позволяла выбрать. Она позволяла понять одно: бумага не придет. Не успеет, даже если пойдет. Спрашивал я эту систему дважды, письменно и голосом, и оба раза получил по регламенту: некритично, отставить.
Между вторым и третьим шагом я сделал еще одну попытку, не предусмотренную никаким регламентом, и о ней тоже доложу, потому что из песни слов не выкидывают. Я попробовал добыть бумагу сам. На посту живучести стоял портативный замерщик, штатный, для контроля атмосферы при доживании: температура, состав воздуха, взвеси. Я снял его с кронштейна, дошел до вентрешетки, из которой тянуло нотой, и сунул щуп в поток. Замерщик подумал и выдал: температура потока в норме, взвеси в пределах фона, следовые органические соединения, ноль целых сколько-то, «в пределах допустимого для помещений категории Б».
Категория Б. Я чуть не заржал, нервно, невпопад: у нас с Мири это словосочетание означало качество сборки, и замерщик, копеечный, с загрубленными порогами, откалиброванный под «не мешать учебному процессу», был категорией Б во всех смыслах сразу. Его нюх против моего не стоил ничего: я чуял деградацию изоляции за десять минут до того, как ее концентрация доползет до его порогов. Но бумага. Бумага теперь была против меня: прибор, штатный, поверенный, показал норму. Захоти я теперь доказывать, что горит, мне бы предъявили его показания. Я повесил замерщик на место с чувством человека, который позвал свидетеля, а свидетель дал показания в пользу пожара.
Шестнадцать пятьдесят. Я вернулся на пост и посмотрел на Марка. Точнее, на его цифры: консоль поста живучести дублировала общую телеметрию, и я прогнал глазами кормовой сектор. Температуры в норме. Токи в норме, какие положены аварийной схеме. Датчики пели хором: все хорошо, все по сценарию.
И я знал, почему они поют. Знал профессионально, с точностью до клеммы: датчики кормового сектора сидели своими линиями в том самом жгуте. Термопары, токовые шунты, вся измерительная мелочь второй магистрали шла одним коробом с силовыми линиями, я эти линии выучил за три недели на ощупь. Когда греется сам жгут, он греет и врет одновременно: измерительные цепи деградируют вместе с силовыми, и умирающий контур до последнего рапортует, что жив. Телеметрия, это не истина. Телеметрия, это показания свидетеля, который сидит в одной камере с преступником.
Марк верил цифрам. Марк не мог иначе: цифры были его родина. Я все-таки попробовал, коротко, по внутреннему, техник оператору: «Марк, кормовые термопары. Насколько доверяешь?» Ответ пришел без паузы, честный, исчерпывающий, марковский: «Погрешность плюс-минус полтора градуса, поверка в норме, показания стабильны. А что?» Ничего, сказал я. Стабильны. В том и дело, что стабильны: живой датчик в греющемся отсеке пляшет, мертвеющий рисует прямую. Стабильность его цифр была симптомом, но объяснять это Марку сейчас, значило объяснять человеку, что его родина умеет врать, а на это ушло бы года полтора мировоззренческого кризиса, которых у нас не было. У нас, по переборке, оставались минуты.
