Дай фактам работать. С этим напутствием я и пошел, в десять ноль-ноль, послезавтра после пожара, на разбор.

Зал для комиссий на административной палубе был спроектирован тем же гением, что проектировал столовую и сирену: подсудимый, простите, аттестуемый, стоял в середине, комиссия сидела за длинным столом на возвышении, и акустика доносила до стоящего каждый шорох чужих бумаг. Комиссия оказалась из шести человек: председатель, полковник с кафедры боевой подготовки, двое от учебной части, интендантский представитель, чье лицо мне сразу не понравилось, потому что бланк «некритично» подписывал его отдел, Варга.

И еще одна.

С краю стола, дальше всех от председателя, сидела старуха. Я говорю «старуха» без непочтения, а по факту и по силе впечатления: старая женщина в форме без знаков различия, которые я умел бы прочитать, серая, прямая, как несущий шпангоут, с лицом, на котором время не оставило мягких мест. Перед ней стоял стакан воды, полный. Я отметил его машинально, глазом учетчика, в начале разбора, и в конце отметил снова: полный. Нетронутый. Все два часа она сидела неподвижно, не писала, не листала, не шепталась с соседями. Смотрела. Я не знал, кто она. Никто из кадетов, спрошенных мной потом, не знал толком тоже: «с кафедры тактики, приходит на разборы, когда сама захочет».

Руки мои были в повязках, обе, по локоть в рабочем смысле слова: кисти забинтованы, пальцы торчат. Стоять по стойке смирно с такими руками неудобно: они не ложатся по швам, их приходится держать с усилием, и усилие это, маленькое, постоянное, странным образом помогало. Пока руки заняты стойкой, голове некогда бояться. Запишите, пригодится: на любой разбор идите с чем-нибудь неудобным.

Дальше был разбор, и я перескажу его по узлам, без протокольной воды, которой там было на два часа.

Обвинительная часть, голосом председателя, по пунктам: кадет Форк самовольно покинул пост в ходе аттестационного мероприятия. Нарушил прямой приказ командира экипажа. Произвел работы на силовом оборудовании, не имея допуска к данному типу работ. Сорвал зачетный сценарий для экипажа номер шесть. И, отдельной строкой, которую я не ждал и на которой дернулся: «в ходе мероприятия проявил избыточную реакцию на сценарные раздражители, за что комиссией наблюдателей был оценен штрафным баллом». Вот, значит, чем ответила та казенная тишина в канале. Минус балл за панику. Моя тревога, поданная по штатному каналу за восемнадцать минут до дыма из вентиляции, лежала теперь в деле с ярлыком «паника», проштампованная и подшитая, и исправлять ярлык никто не собирался: дым дымом, а балл баллом, у них разная бухгалтерия. Бумага не краснеет, я говорил уже. Ей нечем.

Защитительная часть состояла из вещдоков, и вещдоки были хороши. На стол комиссии, в прозрачном контейнере, лег кусок жгута второй магистрали: обгоревшая коса в спекшейся изоляции, срезанная аварийной партией при замене. Рядом лег мой рапорт двухнедельной давности, с входящим номером, с описанием износа, с просьбой о проверке. Рядом, и я оценил чью-то аккуратность, лег ответ на рапорт. «Тренажер. Некритично». Интендантский представитель, когда зачитывали, смотрел в стол так старательно, что мог бы протереть в нем дыру.

Опять вещдок, подумал я, стоя посреди зала со своими забинтованными руками. Вся моя биография решается вещдоками. Год назад: ядро на столе экзаменационной комиссии. Теперь: жгут на столе разбирательной. Между ними: опись, изолента, бланки. Меня всю жизнь судят предметы, и, надо признать, предметы судят честнее людей: у них нет ни квоты, ни фамилии, ни коммодора в родне. Я чуть не улыбнулся, поймал себя, удержал. Нейтральное выражение довольства службой, параграф о параде. Пригодился.

Свидетелей заводили по одному, и через приоткрывавшуюся дверь я каждый раз ловил кусок коридора, где ждал своей очереди мой экипаж: три силуэта на скамье, Дэйв посередине, как несущая колонна. От одного этого куска коридора стоять делалось легче.

Опрос свидетелей уместился в четыре доклада. Крас доложил хронологию так, как докладывал все: сухо, точно, поминутно, и в его изложении мои действия выглядели… я поискал слово, слушая… техническими. Не подвигом, не бунтом: последовательностью операций, которая началась с доклада командиру и кончилась заглушенным очагом. Спросили: считает ли командир экипажа действия техника обоснованными. Крас помолчал свою половину секунды и ответил фразой, которую я вертел потом весь вечер: «Обоснованность подтверждена результатом. Порядок действий оставляю на оценку комиссии». Он не выгораживал меня и не топил: он положил на стол ровно то, что было, и подписался под фактами, а не под трактовкой. Марк отвечал цифрами и один раз, отвечая про телеметрию, произнес слово «недостоверна» с таким лицом, будто хоронил родственника. Дэйв на вопрос «почему вы считали необходимым следовать за техником» ответил «потому что он не паникует никогда, а тут пошел», чем вызвал у председателя недокументированное движение брови. Брасс, привлеченный как руководитель практики, высказался коротко: «Летает штатно. Руки слышит». Что это означало в переводе с брассовского, комиссия разбиралась сама.

Одну атаку на меня комиссия все же провела, и провел ее, что предсказуемо, интендантский представитель, которому мой обгоревший жгут жег ведомость сильнее, чем мне руки. Вопрос был собран по всем правилам казенного фехтования: «Кадет, если вы были настолько уверены в неисправности, почему после получения ответа на рапорт вы не настояли на повторной проверке в установленном порядке?» Перевод: почему ты, зная, не долбил нас бумагами дальше, а полез руками, виноват, выходит, сам. Ловушка была прозрачная: признай я, что должен был «настаивать», и мой уход с поста превращался из вынужденного в самовольный вдвойне.

Я ответил медленно, потому что быстро на такое отвечают только те, кому нечего терять:

— Установленный порядок повторного обращения предусматривает рассмотрение в десятидневный срок. До зачетного сценария оставалось девять дней. Я счел вопрос закрытым компетентной службой и вернулся к нему, когда появились новые данные. Новые данные появились за семь минут до пробоя изоляции.

Пауза. Председатель посмотрел на интендантского. Интендантский посмотрел в стол, где у него к этому часу было уже небольшое раскопанное городище. Вопросов ко мне по этой линии больше не поступало.

Потом был я в основной части, и мои ответы заняли меньше времени, чем чье-либо молчание. Я делал, как велела напарница: коротко, без вины, без украшений. Покинул пост: так точно. Нарушил приказ: так точно. Почему: наблюдал признаки фактического возгорания, доложил дважды, реакции не последовало, время реакции истекало. Откуда уверенность, что возгорание фактическое, при штатных показаниях датчиков: датчики кормового сектора конструктивно размещены в аварийном жгуте и деградировали вместе с ним, показания при таком отказе остаются в норме до пробоя. Это есть в моем рапорте от такого-то числа, страница вторая. Пауза в зале после этого ответа была длинная, и в паузе интендантский представитель изучал стол уже с археологическим интересом.

В перерыве, пока комиссия совещалась, экипаж номер шесть стоял в коридоре, вчетвером, последний раз в этом составе, и молчал вчетвером же. Потом Крас, глядя в стену напротив, произнес, ни к кому:

— Экипаж отработал грамотно.

Три слова. В переводе с красовского, а я за месяц тренировок выучил и этот язык, фраза означала: что бы там ни решили, я видел, кто что делал, и оценку свою уже вывел, всем четверым. Дэйв просиял. Марк кивнул с достоинством аудитора, чьи цифры подтвердились. Я промолчал, и молчание мое Крас, судя по короткому взгляду, прочитал правильно: принято к сведению, позиции сторон без изменений, работа отдельно, война отдельно. Мы умели теперь и это: воевать, не роняя общую работу. Из всех умений, вывезенных мной с первого курса, это, подозреваю, из самых взрослых.

Решение комиссия вынесла после перерыва, и я стоял под него, как стоят под погрузкой: спокойно, следя за стропами.