И в этом весь Миних. Другой руководитель кричал бы о триумфе, тем самым выпрашивая себе награды, похвалы и продвижения. Миних — нет. Он занизит ожидания, чтобы потом было лучше, чем рассчитывали. Хорошо ли это? Не всегда.

— Вот, господа, — сказал я в какой-то момент, подняв голову и обведя присутствующих взглядом. — Сия бумага говорит о том, что случается с державой, когда чиновники, служащие ей, много воруют.

Я потряс листком в руке, но улыбку сдержать не смог. В Османской империи были свои Меньшиковы, которые столь же изощрённо обкрадывали государство. Чего стоила одна строка, где значилось имущество бывшего начальника портовой таможни.

Чиновник, который формально не относился к высшей элите империи, за время службы нажил состояние примерно в шестьсот пятьдесят тысяч рублей на наши деньги. Один человек. Этого хватило бы, чтобы немалое время содержать русский корпус, который предполагалось держать в Голштинии.

Дом одного из прежних визирей тоже оказался набит драгоценностями. Чего стоили хотя бы золотые канделябры венецианской работы, которые сейчас лежали где-то в опечатанном складе рядом с коврами, серебряной посудой и коробками с драгоценными камнями.

— Теперь я чуть больше доверяю тем турецким вельможам, которые выразили желание мне служить, — сказал я и усмехнулся, отложив лист. — Коли у них такие состояния, то будут сидеть над ними, как сороки над блестящим добром, и служить хоть чёрту. Лишь бы тот не тряс их мошну.

Миних позволил себе короткую улыбку. Чеботарь хмыкнул, адмирал Змаевич слегка качнул головой, а фельдмаршал Матюшкин улыбнулся уже откровенно. Моя несравненная супруга Мария сидела немного поодаль у открытого окна и тоже улыбнулась, хотя её внимание, как я заметил, больше занимала не коррупция бывших османских чиновников, а прохладный воздух, временами проникавший с Босфора.

Выходило, что у вельмож было награблено состояния куда больше, чем оставалось в султанской казне. Немного не хватало до десяти миллионов рублей. Хотя чему удивляться, если только конфискация имущества Меньшикова после моего появления в этом мире составила больше шести миллионов?

У Долгоруковых оказалось меньше, но три миллиона тоже набралось. Остерман тоже… казалось, что аскет и взяток не берет, а миллионами располагал.

И как бы кто ни говорил, что уровень коррупции в России Петровского времени зашкаливал, он всё равно не мог сравниться с тем, что творилось здесь, в Османской империи. Теперь я это знал точно.

— Копии бумаг этих подготовили? Архивариусу сдали? — спросил я у Миниха, перелистывая бумаги.

— Не сомневайтесь, Ваше Императорское Величество. Всё исполнено так, как предписано уставом о службе, — отрапортовал он и чуть выпрямился.

Каждый важный документ теперь должен был дублироваться. Один экземпляр оставался в местном архиве для служебного пользования, другой отправлялся в Петербург. Я намеренно создавал из документов память государства. Через двадцать, пятьдесят, сто лет никто не должен был спорить, что именно происходило в годы, которые потом, наверное, назовут поздним этапом правления Петра Первого. Пусть спорят о мотивах, но не о цифрах.

— Но, как я понимаю, все эти шелка, драгоценности, золотые канделябры нужно либо продать, либо переплавить, — сказал я и отложил последнюю ведомость. — Половину полученных средств оставите здесь. Вы разберётесь, господин Миних, я вам всецело доверяю. Деньги пойдут не только на нужды Царьграда и всей губернии, но и нашим славянским друзьям. Надобно, чтобы у них не возникало сомнений, кому они обязаны и свободой своей, и тем, что дети их в ближайшее время не станут умирать с голода.

Сказал и сам себе не поверил. Словно не мои слова. Раньше я бы не радовался подобным суммам, потому что понимал, да и сейчас прекрасно понимал: наличие серебра, золота и шелков ещё не означает, что мы сможем накормить население Царьграда, которое уже начинало испытывать серьёзные трудности с продовольствием. Можно владеть золотым подсвечником стоимостью в целое состояние и умереть рядом с ним от голода. Золото не едят.

— Между тем, Ваше Императорское Величество, я благодарю вас, что вы не разделяете всецелой радости от полученных средств и ресурсов, — строго, по-военному, продолжил Миних.

Улыбка с его лица давно исчезла. Да и вообще улыбка на нём всегда казалась чем-то случайным, словно человеческая эмоция по ошибке пробралась на лицо фортификатора. Сколько ни смотри на Христофора Антоновича, никогда не поймёшь, радуется он, огорчён или просто мысленно рассчитывает толщину стены.

— Продовольствие взять попросту неоткуда, — продолжил он, положив обе ладони на стол. — Австрийская империя сейчас не способна торговать с нами так, чтобы насытить Сербию, Боснию, греков и всех тех, кто готов давать присягу и клятву верноподданничества вашему величеству. У нас продовольствие оседает в Крыму и Причерноморью. Что-то можно брать и в России, но не много.

— Я так понимаю, только Крым и Южная Европа могут нам помочь? — спросил я, потирая висок. — Что Венеция? Неаполь? Северная Италия? Испания? Готовы продавать нам зерно и иные припасы в достаточных количествах?

Спросил в надежде, может Миних видит ситуацию несколько иначе. Но я уже знал ответ. Нет — не будут они нам продавать ничего.

Если бы международная обстановка оставалась спокойной, торговцы с удовольствием продали бы нам всё, что имели. Дорого, очень дорого, но при нынешнем количестве золота и серебра мы могли бы какое-то время позволить себе покупать хлеб почти по любой цене. Уже сейчас все поля, которые только можно было возделывать под защитой русской армии, начинали пахать и засевать. Но это было поздно. На урожай можно рассчитывать, но его ещё надо дождаться.

А тут ещё Испания, как мне недавно сообщили и за что я собирался сегодня устроить разнос представителю Министерства иностранных дел, что тот не узнал вовремя намерения испанцев, начала войну с Англией за Гибралтар. Воюющая страна не станет совершать особых глупостей и продавать огромные объёмы продовольствия, необходимого для собственного населения и армии. Армия вообще ест много. Очень много. И при этом обладает крайне неприятным свойством — почти никогда не производит еды.

Что касается итальянских полузависимых или полностью зависимых государств, то они вполне справедливо ожидали, что начинающаяся война обязательно коснётся и их. В таких условиях население начинает прибирать к рукам любую еду, способную храниться, чтобы пережить возможную всеобщую кровавую свалку.

— Адмирал Змаевич, вопрос теперь к тебе, — сказал я и повернулся к сербу. — Почему до сих пор турецкий Средиземноморский флот существует?

Я прямо впился взглядом в адмирала на русской службе. Он буквально вчера прибыл в Царьград и выглядел уставшим после дороги. Змаевич степенно поднялся, поправил пояс, посмотрел на меня, словно пытался понять, насколько сильно я прямо сейчас намерен гневаться.

Нормально всё. Сильно ругать не стану. Флот и так работал на пределе возможностей.

— Турки не дали нам генерального сражения, Ваше Величество, — начал адмирал, подбирая слова осторожнее обычного. — Мы смогли потопить пока только два их линейных корабля и один фрегат. Захватили четыре галеры… Люто сражались, один линейный корабль взорвали, когда абордажники уже зачистили палубу.

Змаевич замолчал. Я подождал. Он тоже.

— Ошибаться можно. Врать нельзя, — сказал я наконец и опёрся ладонями о стол. — Прозевали турок? Не рассчитывали, что после взятия Царьграда они ещё смогут хоть как-то действовать на море?

— Ваше Величество, безусловно, правы, — признал адмирал и склонил голову. — Не ожидали столь быстрого рассеяния их сил. И предполагали, что без столицы и снабжения флот рассыплется скорее.

— Долго расспрашивать не стану, почему и как, — ответил я уже спокойнее. — Завтра у меня на столе должна лежать обстоятельная записка о том, как вы намерены исправить положение. Прямо сейчас в Москве идёт собрание купцов, на котором канцлер Неплюев должен заставить их торговать морем. Наша же задача — обеспечить безопасное судоходство. Насколько я понимаю, до этого пока далеко.