Пруссаки подошли к Праге, город находился в осаде, Фридриху Вильгельму не удалось взять его сходу. А мне нужно было что-то решать. Держать не только руку на пульсе, но и значительное число резервов. Причем не только военных. Пора бы накапливать хороший такой жирок и в экономике.

Должна же проявиться закономерность европейской, да и вообще мировой политики. Если учить историю, тем более опираясь на послезнание, то возвеличивание одной державы обычно заставляет остальных искать возможности объединиться против усиливающегося претендента на гегемонию.

Мы усилились быстро, неимоверно быстро. Это не могло не напугать европейцев. Как бы они ни воевали между собой, мысли о России, получающей огромные дивиденды от всей заварушки, от того, что Османская империя разгромлена, не должны покидать умы трезвых чиновников и правителей.

Но о тайных переговорах с австрийцами, которые единственные могут переломить политическую конфигурацию, я ничего не знал, кроме того, что в Вене появился посланник французского короля. Что он делал и с кем встречался, выяснить не удалось, хотя Австрия кишела моими агентами и купленными нами людьми, готовыми поделиться информацией.

Уже через два часа мы сидели в султанском дворце и пиршествовали. В открытые окна тянуло прохладой с пролива, на стенах поблёскивали изразцы, над столом висели непривычно низкие светильники. Между тяжёлыми блюдами теснились бокалы, слуги бесшумно меняли тарелки, а за окнами перекликались часовые. Корабль, на котором я должен был отправиться в Петербург, отходил ближе к вечеру, так что обед дать мог. Тем более в Царьград кто вернулся, а кто прислал новых иностранных посланников: следовало хотя бы показаться им на глаза.

Но был человек, приехавший просить у меня помощи и войск. Может и главный проводник русских идей в Вене.

Евгений Савойский сидел прямо, почти не прикасался к еде и внимательно слушал разговоры. Усталость проступала вокруг глаз, однако взгляд оставался цепким. Когда обед закончился, я задержал его у окна, откуда было видно корабли на Босфоре.

— Князь, кроме уже отправленных войск, прими под своё начало и корпус, который выступит с тобой, — сказал я, обращаясь по титулу, дарованному за помощь Австрии в разгроме дунайской турецкой армии. — Назначенный мной командующий будет твоим заместителем. Прислушивайся к его советам, если окажутся дельными.

Евгений поднялся так быстро, что едва не опрокинул стул, и вытянулся, собираясь благодарить. Я вальяжно махнул ему рукой, предлагая снова сесть. За столом ещё оставались несколько человек, но слуги уже убирали дальние блюда. Савойский подождал, пока стихнет звон посуды.

— Не нужно тянуться. Позволяю вам сидеть в моём присутствии, — сказал я и придвинул к себе бокал. — Лучше ответь на другое. Сохранит ли Австрия союз с Россией, если ей предложат примирение с нынешними врагами? Такое, чтобы вся Европа в итоге оказалась против нас.

— Я понимаю, о каких предложениях вы говорите, государь, — ответил Савойский, положив ладонь на край стола. — Но курс Австрии остаётся прежним. Союз с Россией мы намерены сохранить.

— Намерения меняются, князь, особенно когда за них обещают хорошую цену, — заметил я, глядя ему в лицо. — Сегодня француз шепчет одному министру, завтра другой начинает уверять императрицу, что русские опаснее всех остальных.

— Я сам был в бою под Журжей и видел, на что способна ваша армия, — спокойно ответил Евгений. — Видел её огонь, движение, видел, как исполняются приказы, средства связи, новое оружие. Ссориться с Россией нам не с руки. И я намерен говорить об этом в Вене вполне определённо.

— Тогда и Австрия выиграет, — сказал я, чуть подавшись вперёд. — Силезию мы не отдадим на растерзание прусскому королю Фридриху Вильгельму. Пусть союз с нами приносит вам пользу, которую можно показать и министрам, и подданным.

— Уже завтра отправляюсь с русским корпусом в Вену, государь, — ответил Савойский, и впервые за разговор в его лице появилось облегчение. — Мой корпус, участвовавший в сражении под Журжей, к этому времени уже должен пересечь границу Австрии. Надеюсь, ещё успеем соединить силы прежде, чем положение станет хуже.

— Удачи тебе, князь, — сказал я, поднимаясь и протягивая ему руку. — Скоро откроем второй фронт. Русские солдаты выполнят свою задачу и остановят пруссаков. А ты в Вене позаботься, чтобы наши союзники не начали мешать им раньше, чем это успеет сделать неприятель. И еще… Польша. Думайте о ней. Не уверен, что она может остаться в том виде, что нынче есть. Мой друг почил… А нового короля поляки выбирают долго.

Савойский, так и не притронувшись к еде, быстро засуетился, испросил разрешения, и убыл.

Было чувство и у меня, может и у него, что Австрия может сделать резкий крен. Но тут играет свою роль и Пруссия. У меня есть что забрать у нее, но и что ей предложить взамен.

Нет бы собраться всеми — сильными — да поговорить без крови. Но разве же в истории хоть когда-то так было?

От автора:

Неудачная стычка с древней богиней перенесла меня в мир магии. Хм, а кто тут в герои последний? Никого? Тогда я первым буду! https://author.today/reader/559761/5299411

Варшава.

21 мая 1727 года.

Речь Посполитая не скорбела даже для вида, даже для того, чтобы соблюсти хоть какие-то приличия и показать, что ушёл из жизни достойный человек. Да и те, кто собрался сегодня ночью, словно бы воры в королевском дворце, в большинстве своем не считали Августа II Сильного достойного слез.

Иные и вовсе только ждали, когда это он, наконец, отдаст Богу душу. Ходили слухи, и не беспочвенные, что были те силы среди польской магнатерии, кто всем сердцем желал скорейшей смерти королю. Сердцем желал, а руками делал, приближая кончину. Король был отравлен.

А нынче и скорбеть было некогда. Элиты были заняты куда как более важными делами. Прежде всего нужно было дербанить власть, определяться, кто с кем, против кого и сколько получит, если именно его партия окажется победителем. Агентура разных государств действовала в Польше настолько плотно, что порой складывалось впечатление: иностранные дворы знали о происходящем в Варшаве раньше, чем сами варшавяне.

Тут была и пропапская партия ярых католиков, шведская партия, которая все еще таковой являлась, но ждала, когда король Швеции наконец объявит, что он не с Россией. Искренне надеялась? Нет, скорее продлевала ожиданиями свою агонию, пока что не зная к кому именно можно примкнуть. Швеции, той, которая была еще пару лет назад, не существовало, а политикам, шляхетству, которое составляло костяк прошведской партии уходить с политики не хотелось.

Выйдя из своего сильного и воинственного замка, закрытого до недавнего времени государства, показав собственную силу и словно бы приоткрыв до этого запертую дверь, активизировались и пруссаки.

Они стали четвёртой партией в Польше, которая хоть на что-то претендовала. Впрочем, конкретно в этом месте прусский суровый милитаризм проявил несказанную гибкость. Прусская партия прекрасно понимала, что серьёзных шансов на победу на дипломатическом и политическом поприще в Польше у неё нет уже потому, что протестантов среди поляков явное меньшинство. Поэтому Берлин направил свои усилия прежде всего на то, чтобы не допустить только одного — окончательного усиления России в Польше.

— Засилью России в Польше нужно дать решительный бой! — распинался один из представителей профранцузской и одновременно папской партии. Он говорил уже давно, успел вспотеть, несколько раз вытер кружевным платком лоб, но останавливаться явно не собирался. — Мы не можем допустить того, чтобы уже завтра стать русской волостью или воеводством. Хотите ли вы, чтобы вас всех окрестили в схизматики? Чтобы московский поп завтра указывал польскому пану, как тому жить в собственном имении? Если нет, то сражайтесь! Хоть с саблей в руках, хоть словами и действиями своими, но только не допустите сюда русских ни в коем разе!