— Заперто! — закричал он, оборачиваясь.

Несколько голов одновременно повернулись в его сторону.

— Что значит заперто⁈ — взревел один из шляхтичей.

— Дверь! Дверь заперта!

— Что происходит⁈ — проревел ещё кто-то сквозь ужасающий шум блюющих и стонущих людей.

К двери бросились сразу несколько человек. Один ударил в неё плечом, к нему присоединился другой, потом третий. Дверь не поддалась.

— Открыть! Именем короля, открыть! — надрывался один из панов, молотя кулаком по створке.

Станислав Лещинский стоял возле возвышения и смотрел на людей, которые ещё несколько минут назад провозглашали его государем. Теперь никто не смотрел на короля. Каждый спасал себя. Один за другим шляхтичи падали на пол. Кто-то полз к окнам, кто-то пытался молиться, кто-то кричал, что это русские, а кто-то уже обвинял французов. Один пан выхватил саблю и совершенно бессмысленно рубанул дверь, словно сталь могла открыть тяжёлый запор.

— Московиты! — прохрипел кто-то, держась за живот. — Это московиты!

— Окна! Бейте окна! — закричал другой.

К окнам бросились сразу несколько человек. И именно тогда почувствовали запах гари. Сначала слабый, почти незаметный, и кто-то даже не понял, что это. Потом запах стал сильнее.

— Пожар… — очень тихо произнёс один из шляхтичей.

Но услышали все.

И вот тогда началась настоящая паника. Пламя появилось сразу в нескольких местах. Никто уже не пытался понять, почему оно распространяется настолько быстро. Огонь побежал по залу, перекинулся на ткани, пополз вверх. Тяжёлые шторы на окнах вспыхнули, и почти сразу помещение начало затягивать густым удушливым дымом.

Люди рванули к дверям — те, кто ещё мог стоять. Сильные топтали слабых. Ясновельможные паны, несколько минут назад рассуждавшие о чести, свободе и сарматской крови, били друг друга кулаками и эфесами сабель, пытаясь первыми оказаться у выхода. Один упал, по нему пробежали. Второй попытался поднять его и тут же сам оказался под ногами.

— Откройте! — кричал кто-то, уже почти сорвав голос.

— Господи! — выл другой, стоя на коленях и пытаясь перекреститься.

— Станислав! Где король⁈ — донеслось из дыма.

— Окна разбивайте! — перекрыл остальные голоса чей-то отчаянный крик.

Зазвенело стекло. Кто-то всё-таки разбил одно из окон, но тяжёлая штора уже горела, и человек, пытавшийся выбраться наружу, отшатнулся, закрывая руками лицо. Дым становился всё гуще. Теодор Потоцкий ещё пытался что-то кричать, призывал людей успокоиться, но его голос исчезал в общем рёве. Юзеф Потоцкий, пошатываясь, добрался до двери и несколько раз ударил в неё эфесом сабли.

— Открыть! — прохрипел он. — Открыть, курвы! И вы умрете быстро!

Никто не открыл. Ещё недавно наполненный золотом, хрусталём, французскими тканями, мехами и человеческим тщеславием зал превращался в ад. Скоро горело всё. В том числе люди.

А снаружи происходило совсем другое.

— Благодарю за службу, — на чистом русском языке сказал один из слуг тому самому отвергнутому всеми бывшему слуге Августа II.

Тот вздрогнул. Глаза, полные страха, сами закрывались, словно бы тогда весь происходящий сейчас за дверьми ужас закончится, а этот слуга окажется ни причем.

Его завербовали ещё полтора года назад, чтобы знать все слова, которые произносит его король. Взяли на воровстве и на таком разврате, за который в некоторых европейских странах можно было закончить жизнь весьма неприятным образом. Сначала он передавал разговоры. Потом письма. Потом имена. Сегодня от него потребовали куда большего.

Скоро слуга сидел в углу и рыдал. Нет, не оттого, что ему было жалко тех ясновельможных панов, которые сейчас массово умирали в закрытом помещении. И даже не потому, что его могли разоблачить. Он наконец понял, что сделал. За стеной кричали люди. Он знал некоторых из них десятилетиями. Они били его, унижали, не замечали, бросали монеты на пол, чтобы он ползал за ними. Но сейчас, слыша их крики, слуга всё равно закрыл лицо руками. Русский агент смотрел на него без всякого сочувствия.

Следы должны были исчезнуть вместе с пожаром. Через несколько минут двери открыли уже совсем другие люди, загремел набат, по коридорам понеслись крики:

— Пожар! — надрывался один из слуг, выбегая во двор.

— Воды! — кричал другой.

— Королевский дворец горит! Спасайте людей! — подхватили сразу несколько голосов.

Побежала прислуга. Потом караул. Кто-то тащил вёдра, кто-то звал лекарей, кто-то пытался организовать цепочку к воде. Всё выглядело именно так, как должно выглядеть при страшной случайности. Только спасать внутри уже почти некого было. Пламя разошлось настолько, что войти в зал становилось невозможно. Из разбитых окон валил дым. За ними ещё мелькали человеческие силуэты, но всё реже.

— Я бы вам посоветовал всё же забрать многое из имущества, которое у вас есть и на которое мы больше не претендуем, и уехать куда-нибудь очень-очень далеко, — спокойно сказал русский посланник. — Кому надо — назовет вас в числе погибших. И тогда семья ваша не пострадает. Мы ее поддержим, а в будущем, может они присоединятся к вам. Но пока… уходите, или вы тоже отправитесь на Суд Божий.

Слуга поднял на него мокрые от слёз глаза.

— Куда бежать? — едва слышно спросил он.

— Советую выбрать всё же Россию. Сибирь или русскую Америку, — ответил русский, словно речь шла об обычном путешествии.

— Америку?.. — переспросил слуга, не понимая, шутят над ним или нет.

— Чем дальше, тем лучше, — посоветовал посланник.

Русский сказал это почти доброжелательно. Потом развернулся и ушёл, только кивнув своему человеку. Никто такого свидетеля оставлять не будет. Слугу убьют. Нет, не сейчас. Сейчас ему действительно позволят собрать имущество, позволят выехать из Варшавы, возможно, даже дадут документы и деньги.

Он должен поверить, что спасся. А потом случится несчастье. Дорога длинная, разбойников много. Да и мало ли что происходит с людьми, которые бегут из Речи Посполитой с большим количеством награбленного добра? В конце концов, это хороший заработок для тех русских агентов, которые всё устроили.

Нечто подобное уже готовилось с Августом II, но он умер раньше, чем его смерть стала необходима России. А вот эти события случились намного раньше, чем было нужно русскому государю. Никто в Петербурге не отдавал приказа сжечь половину будущей польской политической верхушки. Никто не требовал одним ударом обезглавить профранцузскую партию. Тайная канцелярия работала иначе: агент должен был наблюдать, доносить, готовить возможности и ждать приказа.

Но возможность оказалась слишком хороша. Слишком много людей собрались в одном месте, слишком многие уже договорились, слишком многое могло измениться уже завтра. А потому люди на месте решили сами.

И теперь в Варшаве звонили колокола. Набат расходился над городом, заставляя открываться окна, выбегать на улицы людей, поднимать головы караульных. Над королевским дворцом поднималось зарево, которое было видно уже с другого берега Вислы. Никто ещё не знал, сколько ясновельможных панов погибло, случайность это, покушение французов, месть саксонцев, работа пруссаков или длинная рука русского государя.

Но уже к утру вся Варшава будет знать виновного. Причём каждый — своего. Французские агенты обвинят русских, противники Лещинского — французов, пруссаки начнут шептать о саксонцах, саксонцы — о сторонниках Лещинского, которые не поделили будущие должности. А кто-нибудь обязательно вспомнит, что среди погибших находились люди, ещё вчера обещавшие изгнать русских из Польши.

Агенты Тайной канцелярии свою работу сделали. Хорошо или плохо — это решит уже государь. Если узнает, насколько именно хорошо они её сделали. Теперь пусть свою работу делают дипломаты и военные.

Киев.

1 июля 1727 года.

— Ну здравствуй, Петруша! — сказал я, разглядывая стоявшего передо мной рослого юношу с коротко подстриженными волосами, крепкой мужской фигурой и умным, хотя и несколько усталым взглядом. — Дай-ка на тебя посмотрю. Господи, да тебя за полгода словно вытянули! Ещё немного — и мне придётся голову задирать, чтобы с собственным внуком разговаривать.