Змаевич кивнул и на мгновение сжал губы.

— Есть предложение разделить флот, Ваше Величество, — сказал он. — Галерами закрыть подходы к островам, где турецкие корабли могли бы устроить базы. Крупным кораблям оставить поиск главных сил и прикрытие торговых путей.

С этими словами он посмотрел в сторону Матюшкина.

Фельдмаршал вёл себя несколько высокомерно. Нос задрал высоко, сидел вальяжно. Получил законную похвалу и лавровый листок на голову. Всё же победил! Только у этого товарища теперь было проблем выше крыши, и многие из них он ещё не начал решать просто потому, что задачи были совершенно новыми для русской армии.

— И у тебя, адмирал, и у тебя, фельдмаршал, главная проблема одна: разрозненные отряды, — сказал я и перевёл взгляд с одного на другого. — Турки уходят в леса, в горы, прячутся в городах. Организуются, причём стихийно. Тайная канцелярия утверждает, что европейские государства пока за этим не стоят. Всё происходит само.

Я налил себе апельсинового сока, сделал несколько глотков и поморщился от кислоты. Напиток был прохладным, но кислым до сведения скул. Мария краем глаза заметила мою гримасу и едва заметно улыбнулась.

— Значит, надо дробить и наши отряды, — продолжил я, возвращая стакан на стол. — Всё это пиратство и партизанщину нужно вырезать на корню. Ты, адмирал, верно думаешь: турецкие корабли надо лишить баз. Без них долго не протянут. И правильно смотришь на Матюшкина, потому что без армии тебе это сделать будет трудно. Придётся высаживать десанты на островах и побережье, гоняться за турками по всему Эгейскому морю, а то и дальше, по Средиземному.

— Ваше Императорское Величество, есть предположение, что часть турецких кораблей ушла в Алжир, — сообщил Миних и спокойно перевернул очередной лист в папке.

Почему он мне это сообщает? Ну да ладно. Миних — человек у нас разносторонний. Тем более именно к нему сейчас первоначально стекались тайные сведения, а уже потом я получал обработанную картину. И правильно. Задерживаться в Царьграде дольше я не собирался, пусть все привыкают к Миниху. Ненадолго, правда, до наведения порядка. А потом ему предстоит воплощать в жизнь проект Волго-Донского канала.

— Значит, нужно идти в Алжир, — сказал я и посмотрел на Змаевича. — Разбить любые прибрежные базы, которые они смогут использовать. Русский флот уже не тот, каким был ещё два года назад. У нас новые орудия, достаточно кораблей, чтобы заявить о себе. Более того, это нужно сделать и в политических целях.

Не бывает такого, что государство отвоёвывает или захватывает территории — и сразу наступает всеобщее благоденствие. Войну почти всегда сменяют голод, разруха, обиды и попытки старых хозяев вернуться. Если всё это не решать сразу, проблема разрастается и потом требует гораздо больше крови.

— По своей линии я сделаю, что могу. Пошлю письмо лично королю Испании, — сказал я и повернулся к Змаевичу. — А ты отправишь эскадру к Гибралтару. Надо будет — сочтёшь нужным вступить с англичанами в бой. Но только расчёт должен быть таким, чтобы не проиграть ни при каких обстоятельствах. Пусть испанцы зажимают англичан в гавани, а вы постоите в стороне. Одним присутствием покажете, чью сторону взяла Россия. Но флот мне сохрани.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — ответил Змаевич, склонив голову. Однако по тому, как у него блеснули глаза, я понял: моряк уже мысленно видел Гибралтар и считал дистанцию до английских кораблей.

Сказав это, я резко поднялся и подошёл к жене, которая сегодня почти не говорила. Вопросы на совещании в основном относились к другим людям, и всё, что могла, Маша уже делала. По её инициативе организовали фонд помощи. Один раз в день по заранее выданным карточкам кормили нуждающихся, детей позволяли приводить дважды. Пока питание шло главным образом из армейских запасов. Не сказать, что мои солдаты теперь голодали, но рацион пришлось немного уменьшить до тех размеров, которые существовали в русской армии до моего появления в этом мире.

Причём в «Петербургской газете» уже должны были напечатать статью о том, что русский солдат — не убийца, а человек, который способен поделиться своим пайком с ребёнком. Детей чужих не бывает. По крайней мере, эту мысль я собирался вбивать в государственную голову с тем же упорством, с каким вводил новые уставы.

Мария поднялась, когда я подошёл. На фоне тяжёлых турецких тканей она выглядела почти вызывающе живой. Чёрные волосы были собраны высоко, но несколько прядей выбились из причёски и лежали на висках. На ней было лёгкое платье, куда более подходящее здешней жаре, чем мой камзол. Она посмотрела на меня так, словно прекрасно понимала, что совещание закончилось для меня ещё минут десять назад, а я просто не хотел первым показать усталость.

— Господа, на сегодня довольно, — сказал я и оглянулся на собравшихся. — Завтра жду записки. Миних, ты остаёшься хозяином положения. И да, Христофор Антонович, ежели к следующему докладу снова начнёшь с шутки, я прикажу записать этот день в государственную летопись.

Миних даже не улыбнулся.

— Тогда, Ваше Императорское Величество, более шутить не стану, — ответил он с такой серьёзностью, что Матюшкин кашлянул, пряча смех.

Мы с Марией вышли первыми.

Коридоры Топкапы к этому времени почти опустели. Тени от резных решёток ложились на каменный пол, за открытыми арками зеленели внутренние сады. Где-то журчал фонтан, пахло розами и нагретым кипарисом. Навстречу попадались слуги — теперь уже русские, греки, армяне, несколько бывших дворцовых евнухов, которых я не стал выгонять только потому, что они лучше всех знали, где в этом проклятом огромном дворце что находится. При нашем появлении люди отступали к стене, кланялись. Меня это уже почти не раздражало.

Может потому я и собираюсь бежать в Петербург, что чувствую риск остаться надолго в Царьграде. Есть что-то такое… в восточной деспотии, почитания правителя. Могу и пристраститься.

Мария шла рядом молча. Только иногда её плечо касалось моего. В какой-то момент она тихо сказала:

— Ты устал, государь.

Я посмотрел на неё.

— Не настолько, чтобы это признавать, — ответил я и усмехнулся.

— Тогда я никому не скажу, — мягко произнесла она и чуть сильнее прижалась к моей руке.

Мы направились прямо в спальню — огромную, роскошную комнату, где когда-то османские султаны уединялись со своими наложницами.

Теперь мне не было даже брезгливо здесь ночевать.

И уж тем более любить свою женщину.

Царьград

14 мая 1727 года

Спальня султана была устроена так, будто прежние хозяева всерьёз полагали, что человек может забыть о смерти, если окружит себя достаточным количеством золота, шёлка и красивых женщин. Высокие окна выходили в небольшой внутренний сад, и вечерний ветер шевелил лёгкие занавеси. Стены были покрыты плиткой с тёмно-синим узором, в нишах стояли серебряные светильники, а широкая постель занимала почти половину возвышения у дальней стены. Над ней тянулся лёгкий полог, такой тонкий, что при каждом движении воздуха казался дымом.

Когда за нами закрылась дверь, дворец словно остался где-то далеко. Не было ни Миниха, ни турецких кораблей, ни подсчётов зерна, ни десяти миллионов в награбленных драгоценностях. Только тишина, журчание воды за открытым окном и женщина, которая уже много лет умела одним взглядом заставить меня забыть о половине государственных дел.

Мария медленно вынула шпильку из волос. Тяжёлая чёрная масса рассыпалась по плечам.

— Да ладно! Я не против, — поддержал я ее игривость.

Черные волосы легли на грудь Маши, когда она стала снимать с себя все остальное, такой нынче ненужное.

Всегда поражался её волосам. Настолько тёмным, что при свечах они отливали синевой. На светлой коже они выглядели почти нарисованными. Она заметила, как я на неё смотрю, и улыбнулась — не той улыбкой, которую дарила придворным, не спокойной улыбкой императрицы, а совершенно другой, домашней и одновременно опасной.