Они ударили картечью всего-то в метрах десяти от корабля. Ударили так… Бриты тут же потеряли до четверти находившихся на палубе бойцов и моряков ранеными и убитыми. Нарушилась система.

Шесть пушек Верхней береговой батареи выстрелили почти одновременно, сразу, как только русский корабль отправил своё приветствие непрошеным гостям.

На таком расстоянии промахнуться было трудно. Первое ядро разбило фальшборт, второе вошло в борт ниже пушечных портов, третье снесло часть такелажа. А затем заговорила Нижняя батарея. Британцы ответили, и начался настоящий ад: дым закрыл воду, грохот стал непрерывным, запах серы и горелого дерева забил горло.

Лаптев видел происходящее короткими, резкими картинами. Канонир с окровавленным лицом тащит банник. Офицер орёт что-то, чего никто не слышит. Матрос вытирает руки о рубаху, хотя они в крови. Над фрегатом падает рея. Где-то ниже женщина вытаскивает из-под стены ребёнка, который почему-то всё ещё держит в руках деревянную игрушечную лошадку.

Второй английский корабль, тот, который пострадал от русских воздушных бомб, который не сел на банку и мог двигаться, начал поворачивать.

— Уходит? — спросил Лаптев и поднял руку к глазам, заслоняясь от дыма.

Чириков посмотрел в трубу и сразу покачал головой.

— Нет. Высаживает людей, — ответил он и выругался сквозь зубы.

Шлюпки появились из-за борта. Много. Слишком много. Чириков коротко выругался, а Лаптев уже вытащил пистолет и проверял кремень.

— Ну не дураки ли? — усмехнулся Лаптев, понимая смысл поговорки, что не так страшен чёрт, как его малюют.

Но не в чертях дело. Англичане всё ещё были теми морскими чертями, которые любого могут победить. Любого — пока Россия не стала поднимать свою морскую голову.

Прогремели выстрелы, и воздушные бомбы накрыли едва ли не три гектара пространства, выкашивая всё и всех. Нет, не были все англичане убиты. Но вот их шлюпки получили столь многочисленные повреждения, а гребцы чуть ли не поголовно — ранения, что шлюпки гордо… уходили под воду.

— Ракеты! — прокричал Лаптев. — Фрегат, что сел на банку, не трогать! Будет у нас приз!

К вечеру всё закончилось. На берегу лежали раненые — русские, англичане, кашайя, несколько мивоков. Их не разделяли. Врачи работали со всеми, и один русский хирург уже ругался на английского матроса за то, что тот «неправильно лежит» и мешает перевязывать себе же ногу. Рядом молодая женщина из кашайя подавала воду раненому алеуту, а тот, несмотря на бледное лицо, пытался объяснить ей жестами, что кружку надо держать выше.

Город дымился. Три дома сгорели, один склад был разбит, на верфи ядро уничтожило почти готовую мачту. Двадцать семь русских погибли. Алеутов — пятеро. Кашайя — трое. Потери англичан были больше. Лаптев шёл вдоль причала медленно, потому что только теперь почувствовал, насколько устали ноги. На рукаве засохла чужая кровь, сапог был разрезан у голенища, а пистолет за поясом всё ещё оставался заряженным — Дмитрий заметил это лишь сейчас.

Победы он не чувствовал. Только усталость и злость от того, сколько теперь предстояло чинить.

Чириков сидел на перевёрнутой бочке и держал в руках кружку воды. Раньше Дмитрий ни разу не видел, чтобы капитан пил так медленно. Обычно тот или забывал про воду вовсе, или выпивал сразу.

— Ну? — спросил Чириков, заметив его, и приподнял кружку.

— Что ну? — ответил Лаптев и остановился перед ним.

— Англичан хотел, — сказал капитан и слабо усмехнулся.

Лаптев посмотрел на него.

— Я сказал, что они приплывут. Не говорил, что сегодня, — ответил он и устало провёл ладонью по лицу.

— Мелочи, — заметил Чириков и сделал глоток.

К ним подвели пленного Хейла. Английский капитан держался прямо, хотя камзол был разорван, лицо серое, волосы слиплись от пота. Только правая рука заметно дрожала, и Хейл поэтому спрятал её за спину. Лаптев это увидел, но виду не подал.

— Повесим? — словно бы отрешённо, буднично, будто речь шла о ремонте снасти, сказал Чириков.

Хейл напрягся и резко посмотрел на него. Лаптев повернулся к капитану.

— Как скота! — чуть более эмоционально ответил губернатор. — Чтобы другим повадно не было. Вместе с теми индейцами, что бунт учинили. И… мивоки должны нам, сильно должны.

Через неделю Новомосковск снова шумел. Повреждённые дома ремонтировали, на верфи ставили новую мачту вместо разбитой, а трофейный фрегат стоял у причала и уже выглядел почти так, будто всегда здесь и находился. На его корме английское название закрасили. Чириков всё-таки не позволил назвать корабль «Не ждали». Корабль получил имя «Калифорния», и Лаптев называл это проявлением полного отсутствия фантазии.

— Зато в рапорте писать не стыдно, — ответил Чириков, когда спор вспыхнул в третий раз, и постучал пальцем по листу бумаги. — Представь: «фрегат Его Императорского Величества „Не ждали“ вышел в море». Над нами вся Европа смеяться будет.

— Сначала пусть попробует отнять, потом смеётся, — буркнул Лаптев и оттолкнул бумагу обратно к капитану.

Золото снова шло с востока.

— И знаешь, друг мой, что я подумал? — говорил губернатор Дмитрий Прокофьевич Лаптев. — Это сражение выиграли не мы с тобой. Его выиграли русские заводы, которые отлили пушки добрые; те, кто придумал эти пушки и воздушные бомбы; люди, которые орудия тянули. Погибали сами, а пушки тянули на край земли. Вот они — победители…

Петербург.

8 июля 1727 года.

Я не просто любовался тем, как был расписан малый зал Государственного совета, — я восхищался. Никогда не был большим знатоком искусства, тем более изобразительного, хотя Сальвадора Дали от Пикассо смог бы отличить с лёгкостью, что уже считал своей несомненной заслугой.

Наверное, человек, хоть немного разбиравшийся в живописи, посмотрел бы на меня с некоторым презрением за такой подход к искусству. Ну и ладно.

Но ведь ничто прекрасное мне не чуждо. И жена — первая красавица, и вот… роспись малого зала в Зимнем дворце — великолепна. И сейчас я стоял посреди зала, задрав голову, словно деревенский мальчишка, впервые оказавшийся в богатом дворце, и совершенно не стыдился собственного восторга.

Я вот точно знал, что Пётр Алексеевич отнюдь не был большим любителем искусства — ни изобразительного, ни музыкального. Скорее следовал моде, советам окружающих, да и желанию не отставать от просвещённых европейских монархов.

Наверное, больше всего его занимало то, что казалось необычным, диковинным, способным удивить. Оттого и собирал он за бешеные деньги всевозможные редкости для своей Кунсткамеры. Презабавная, надо признать, экспозиция, особенно если вспомнить, что там соседствовали вполне научные коллекции и такие вещи, от которых у нормального человека аппетит мог пропасть на несколько дней.

Но сейчас я понимал простую истину: если красиво, то красиво для всех.

Какие объёмы, какая панорама! Смотришь на потолок и понимаешь, что он словно бы вовсе не четырёхметровый, а его своды уходят куда-то высоко, туда, где, по представлениям многих людей нынешнего времени, располагаются чертоги Господа Бога. Художники использовали перспективу настолько умело, что нарисованные колонны казались продолжением настоящих, а между ними открывалось бездонное голубое небо, по которому плыли лёгкие облака. Солнечный свет, проникавший через высокие окна, только усиливал обман зрения.

И примерно то же самое происходило со стенами. Море… Оно было написано так, как сказали бы в будущем, в трёхмерном изображении. Смотришь на него и словно действительно находишься на берегу.

Волны с белыми гребнями разбивались о каменные уступы, вдали виднелись корабли под раздутыми парусами, а над горизонтом поднимались золотистые облака. Даже казалось, что вот-вот услышишь крики чаек и почувствуешь запах солёной воды. Впрочем, запах здесь был совершенно иной: натёртый воском паркет, свежая краска, чуть заметный аромат благовоний и дорогих духов присутствовавших. Мужики, а душатся так, как и женщине не всякой приятно будет, приторно.